Теперь бы где-то провести две ночи и, да пошлет Сущий мне удачу. Он остановил первого попавшегося человека в светлом пальто и шляпе.
– Простите, не подскажите поблизости гостиницу? – спросил он.
Незнакомец удивленно посмотрел на неказистую шинель студента, грязные башмаки. Но, тем не менее, ответил:
– Да вот то пятиэтажное здание. Видите? На углу с Рождественской улицей. С эркерами. Вот. Это гостиница «Большая Московская». Правда, не дешевая. Боюсь, что вам будет дороговато – сочувственно закончил он.
– Спасибо, – поблагодарил Давид, не став развивать тему своей платежеспособности. Он бодро зашагал к указанному зданию с помпезным входом и важным швейцаром возле дверей.
– Чего изволите? – не слишком приветливо осведомился швейцар, глядя на не особенно впечатляющую одежду гостя.
– Хотел бы остановиться у вас? – спокойно отвечал Давид.
– У нас тут не ночлежка, – несколько дерзко бросил служитель.
– Я вижу, что здесь. И именно поэтому иду сюда. У вас есть возражения, милейший? – отвечал Давид с видом английского лорда, общающегося с нерасторопным слугой. Швейцар невольно отодвинулся, открывая дверь, а Давид с гордым и надменным видом вошел в вестибюль. У стойки, где с ним уже разговаривали, как с клиентом, он быстро выбрал номер на третьем этаже за три рубля, небольшой, но приличный и, попросив прислать прачку, поднялся к себе.
Конечно, можно было бы сэкономить, остановившись где-нибудь на окраине. Но уж очень захотелось поспать на чистых простынях, в удобной постели, понежится в ванной комнате, одеться в чистую одежду. В конце концов, он пока потратил меньше десяти рублей.
Подошла прачка, полная женщина лет сорока. Давид заказал постирать и привести в порядок его форму и шинель, предварительно выпоров из под подкладки монеты. Пока же служительница с ворохом тряпья удалилась, а Давид долго смывал с себя грязь, остриг ногти, уложил, как смог, отросшие волосы, побрился и… почувствовал себя человеком.
К вечеру принесли форму, чудесным образом восстановленную почти до прежнего состояния. Давид с удовольствием облачился в нее. Теперь он не напоминал оборванца с окраины. Студент и студент. Спустился на первый этаж. В буфете попил чай со сладкой булочкой. Ни угрозы, ни чего-либо интересного не нашел. Побродив по холлу гостиницы, поднялся в номер и… проспал до полудня.
Давид понимал, что так валяться, мягко говоря, не совсем хорошо. Никогда в прежней жизни он, если не был тяжко болен (а болел он не часто), он не оставался в кровати позже восьми часов. Но тут на него буквально накатила усталость последних дней. Тело блаженствовало в сладкой истоме. Теплая и удобная постель грела. Главное, на него снизошло вдруг ощущение безопасности, уже почти забытое им.
В жарко натопленной комнате была приоткрыта форточка. Тяжелые занавеси слегка колыхались. Вдруг с улицы донеслись выстрелы. Это было так неожиданно, что Давид вздрогнул. Издалека застрочил пулемет. Он быстро привел себя в порядок и спустился вниз. Возле портье скопились постояльцы. Он спокойным тоном объяснял:
– Господа и дамы, прошу Вас не беспокоиться. В городе меняется власть. Нас это никак не касается.
– А какая теперь власть? – спросила дама в строгом темном платье гимназической учительницы.
– Не знаю-с, сударыня.
– Как же так?
– Подождите-с, через десять минут, я уточню-с.
Публика стала расходиться. А портье отправил на улицу гостиничного мальчишку. Через какое-то время малец вернулся и что-то прошептал своему патрону. Тот нашел взглядом даму и, крайне довольный собой, направился к ней, держа бумажку с важной информацией.
– Мадам, власть в городе взял совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, – прочел он.
– Это же большевики! – ахнул господин в хорошо сшитом, английского сукна, костюме.
– Не могу знать-с. Я политикой не интересуюсь.
Додик подошел к стойке буфета и заказал стакан чаю. Буфетчик оказался более осведомлённым, чем портье. Наливая в стакан ароматный напиток, он поведал Давиду расстановку политических сил в городе. До сего дня большинство войск в городе поддерживало власть в Киеве. Но большевики потихоньку взяли власть в советах солдатских депутатов. Когда же из Питера прибыло несколько тысяч солдат из сторонников советов, расстановка сил изменилась. Теперь большевики разоружают последние верные Киевской Раде части. Вот и стреляют друг в друга.