У Розочки заныло сердце. На август был назначен отъезд семьи Додика. Туда, где она уже видела их новую жизнь.
– А, простите, раньше закончить цикл мы не могли бы? – нерешительно спросила она.
– Вам важно здоровье Вашем матери? – строго спросил Бухштаб-доктор.
– Конечно – тихо ответила Розочка, беря в свою руку ладонь матери и поднося ее к губам.
Обратно обе ехали молча. Мать ласково обнимала дочь, понимая, что делается у нее в душе. Все дорогу в поезде Розочка без умолку рассказывала о своем чудесном муже, об их отъезде в Лондон, о новой жизни в Англии. Но понимала она и то, что Розочка не уедет, пока не уедет она.
– Может быть, все же поедешь, а Мирон останется со мной? – негромко промолвила она, скорее, чтобы разорвать молчание, чем надеясь уговорить дочь.
– Матушка, а если бы я была больна, неужели Вы меня бы оставили?
– Ну, что ты, девочка моя!
– Вот и я буду с Вами.
Только дома, уложив уставшую мать, она выбежала в сад и дала волю слезам. Они текли и текли, заслоняя сад, ограду, сложенную из белого известняка, заслоняя мир. Мир, ее мир, который был таким радостным и добрым, рушилась. Почему? За что? Что она сделала не так, чтобы ее наказывать?
Только на следующий день она решилась написать Додику обо всем. Ответное письмо успокаивало. Додик писал, что любит ее и никуда без нее не уедет. Он писал, что бабушка обязательно согласится подождать еще немного, что жизнь в Петербурге успокаивается. Может быть, и не придется бежать.
Розочка успокоилась. Жизнь стала входить в колею. Утром она сопровождала матушку на процедуры, потом весь день был свободен. Она гуляла по паркам, ходила к морю, порой посещала морские купальни, концерты, проходившие на сцене в городском саду. Ялта начинала ей нравиться.
В городе было множество столичной публики, офицеров, восстанавливающих силы после ранения на фронте, ресторации и другие увеселительные заведения светили огнями до самого утра. Хоть Розочка и не была большой охотницей до подобных развлечений, все это создавало какое-то ощущение праздника, легкости, напоминая первые месяцы их с Додиком жизни в Питере, примиряя с неизвестностью. Письма от Додика и от отца, регулярно получаемые ей, давали иллюзию тесной связи с домом. Может и правда образуется.
Не образовалось. Что-то непонятное происходило в стране. Письма, прежде шедшие не более недели, стали идти намного дольше, а потом и вовсе перестали доходить. Реже стали поступать деньги из дома. В какой-то момент их стало не хватать на оплату постоя у Бухштаба. После нескольких, достаточно прозрачных намеков хозяев, они съехали в более скромное жилище, расположенное на окраине, в пригородном селе Аутка.
Мирон и Розочка, матушка еще была слаба, нашли и сняли небольшой домик, выбеленный известкой, на две комнаты с просторными сенями и верандой. Мирон расположился в сенях, а женщины разместились в комнатке. Одна комната оставалась в качестве гостиной, кабинета, столовой и всего остального. При домике садик. Небольшой, но уютный. Плохо было только, что топить приходилось обычной печкой с неряшливо сделанным дымоходом. Печка дымила. От дыма матушка сильнее кашляла. Да и топить, готовить, стирать, убирать – все это теперь легло на Розочку. Держать прислугу они уже не могли. Все деньги уходили на оплату лечения. Радовало только, что стояли теплые погоды, топить приходилось не часто. Готовили в садике при доме, на печурке в небольшой летней пристройке.
Впрочем, Розочка не унывала. Развлечения она не особенно любила. Жалела только, что пришлось отказаться от мороженного в кафе на набережной. Море теперь было даже ближе. В хорошую погоду его можно было видеть с веранды. Правда, место было не самое удобное и благоустроенное, народ беднее и задиристее. Но Мирон был не из робкого десятка. Его задирать опасались. А с ним и Розочку.
Лечение шло успешно. Матушка с каждым днем выглядела все лучше. Пропал кашель, на щеках появился румянец. Все складывалось почти благополучно. Если бы не тоска по Додику, да волнение от неопределенности, можно было бы сказать, что и просто хорошо. Вечерами они подолгу сидели втроем на веранде, смотрели на далекое море, пили ароматный, на местных травах настоянный чай с вареньем. Вспоминали их жизнь дома. Розочка рассказывала о Петербурге, о Додике. Мирон больше молчал. Вообще, из них он был самый молчаливый и угрюмый. Причем с каждым днем становился все более угрюмым. Как-то матушка не выдержала и спросила его об этом.