…Прошло уже больше двух лет, как по нелепой случайности он оказался бойцом Красной армии и «защитником завоеваний революции». До самого фронта он надеялся как-то сбежать, но… Комиссары понимали, что такое настроение едва ли не у каждого солдата. Вместе с ними ехали «партийцы» – члены партии большевиков, призванные по большевистскому «партийному призыву». Они редко садились к общему костерку, больше жили своим кругом. Но за всем бдели. Причем, как позже понял Додик, не только за солдатами, но и за командирами из бывших офицеров, которых, к его удивлению, было не мало. Те тоже держались обособленно, что было понятно. Не правильные слова, сказанные сгоряча, могли кончиться смертью. Мужика в потертом полушубке лет тридцати, громко кричавшего, что коммунистов он защищать не собирается, на одной из остановок вывели и расстреляли сразу за станцией.
– «Товарищи» заложили, – мрачно проговорил рабочий, ехавший в одной теплушке с Давидом.
Чуть ли не на каждой станции очередной комиссар говорил им почти одни и те же слова про революцию, про сказочную жизнь, которая наступит сразу, как только будет «вырвана контрреволюционная зараза». Солдаты угрюмо слушали, смоля самокрутки. Самые проворные умудрялись бежать. Но было таких немного, и Давид к ним не относился. Первые дни он просто не мог оправиться от нелепости всего происходящего, почти не ел; сидел в углу вагона и мрачно смотрел перед собой. Он не задавался вопросом, куда его везут – ему было все равно.
Даже жизнь перестала казаться чем-то уж очень ценным. Все прошлое – дом в Бобруйске, учеба в Питере, Розочка – все это казалось прекрасным сном. Оно ушло. А реальностью была теплушка, где полуголодных людей везут на смерть другие люди. Додик задумался о войне. Драться и даже убивать ему уже приходилось, а вот участвовать в войне, как-то нет. Он попробовал представить себе солдат, бегущих в атаку, и себя среди них. В голове крутились кадры из фильмы, виденной им некогда в Петрограде. Интересно, хватит ли у него духа выстрелить в человека, который ему ничего плохого не сделал, а виноват лишь в том, что его пригнали на фронт с другой стороны? Ответа Додик не знал. Удивляло лишь то, что ни формы, ни оружия, которые, как ему казалось, в армии обязательны, им не дали. Наверное, дадут позже. Впрочем, какая разница. Жизнь сломана… Удивляло его и очень малое число людей, которых можно было отнести к категории «сознательные защитники революции». Его окружали такие же, как он, растерянные одиночки, вырванные из привычного хода жизни.
Страшная выходила картинка. Какие-то не очень понятные существа, одержимые какими-то столь же непонятными идеями, гнали толпы других людей на смерть. Додику припомнился роман какого-то англичанина, который он читал в ранней юности. Там злобные пришельцы с Марса толпами убивали людей, заставляли их убивать друг друга. Возникало чувство, что эти тоже были с другой планеты.
В детстве ему нравилось смотреть парады. Ровные ряды одетых в военную форму мужчин, которые шли под музыку мимо толпы таких же, как он мальчишек и городских дамочек, с замиранием сердца следивших за ними. Додик попытался представить, как он вернется домой, в форме. Как обнимет Розочку… У него не вышло. Тяжелый дух, стоявший в теплушке от десятков немытых тел, от табачного дыма, от гари печки-буржуйки мешал думать. Он откинулся и закрыл глаза.
Однако вскоре события стали развиваться более чем странно. Их эшелон, первоначально следовавший на юг, остановили в Белгороде. Там почти сутки их поезд простоял в тупике, оцепленный со всех сторон войсками. После этого он поменял направление. Теперь их везли на восток. Очередной комиссар на станции объяснил, что главным врагом революции теперь является адмирал Колчак, свергнувший какую-то неправильную власть и ведущий армии на удушение революции. На борьбу с ним теперь и едет эшелон. Через Москву проезжали ночью, не останавливаясь. Потом поезд повернул на северо-восток. Проехали Владимир, Нижний Новгород. Поезд медленно тянулся через унылые, уже присыпанным снегом леса все дальше и дальше.
Ранним утром, в Вятке, мобилизованных солдат выгнали из вагонов, кое-как выстроили на перроне вокзала. Сам перрон, как и вокзал, был пуст. На путях стояли поезда с новой партией «защитников революции». Дул ледяной ветер, пробирающий насквозь легкое пальто, в котором Додик был в момент «мобилизации». Шарф, которым он обмотал шею, немного облегчал жизнь. Но не особо. Мелкий колючий снег хлестал по лицу; несколько фонарей, шатаясь на ветру, едва рассеивали утреннюю мглу на перроне.
Какие-то люди в теплых офицерских шинелях, но без погон, вышли перед строем. Один из них, больше похожий не на офицера, а на балтийского матросика, каким их запомнил Додик по Питеру, объявил, что они вливаются в состав доблестной 30-й стрелковой дивизии в качестве полка. Положение на фронте сложное. Враг взял Кунгур и осаждает Пермь. Потому революция ждет от них подвига. Он что-то еще говорил о революции и нетерпимости к врагам. Но порывы ветра заглушали его слова. Впрочем, Додик особенно и не вслушивался, пытаясь сохранить в теле хоть немного тепла.