Пронесло. Он перевел дыхание. Его первый бой в качестве солдата закончился. Он огляделся. Справа в таком же не дорытом окопчике, уткнувшись лицом в горку свежевырытой земли, лежал его сосед в ватнике. Рядом натекала лужица темно-красной жидкости.
Потом были другие бои, такие же сумбурные и непонятные. Солдаты куда-то бежали. Додик не рвался в первые ряды, но старался и не отставать. Бежал в середине. Теперь стреляли по ним. В конце концов, они все-таки смогли заставить своих противников отступить. Заняли их окопы. Поле между ними было устлано мертвыми телами тех и других.
Глядя на этих людей, одетых в разную одежду, различных по возрасту, трудно было понять, чем же отличаются «белые» и «красные». Еще менее было понятно, что же такого героического в бестолковой беготне по полю, вгрызании в мерзлую землю, в смерти и боли. Нужно иметь какое-то совсем извращенное сознание, чтобы героизировать эту страшную нелепицу.
Так продолжалось едва не месяц. Они то «наступали» с версту на восток, то отступали на то же расстояние. Потом, как им сказали, противник «дрогнул и побежал». Наверное, так оно и было. По крайней мере, дня три отряд, где находился Додик, никто не обстреливал. Да и сами они не стреляли. Не в кого. После небольшого отдыха опять был долгий марш куда-то, и – опять поле с трупами вперемешку. Наконец, спустя два месяца маршей, атак, отступлений, вечного голода и холода, их поредевший полк отвели на переформирование и пополнение.
Остатки частей 2-ой армии, в которую входили их дивизия и полк разместили на окраине небольшого городка Нолинска, расположенного на реке Воя. Городок совсем не большой, в основном деревянный, с несколькими каменными зданиями в центре. В одном из таких зданий из бурого кирпича, в прежние годы принадлежавшем местному богачу, расположился штаб дивизии. Командиры и комиссары расположились на постой по домам обывателей. Солдаты же жили в землянках, которые сами же и рыли.
В землянке, где разместился Додик, проживало еще восемь человек. Додик умудрился добыть трубу и смастерить что-то типа камина, где солдаты могли отогреться и приготовить какую-то еду. По утрам их выводили на политинформацию и чтение приказов. Там Додик узнал, что красные потеряли Пермь, а дезертиров становится все больше. Во всяком случае, приказы о расстрелах пойманных беглецов зачитывались регулярно. Остальное время солдаты откровенно бездельничали. Если удавалось выскользнуть из лагеря, старались раздобыть продукты, меняя их на все, что было под рукой. Есть хотелось постоянно. День, когда удавалось сварить похлебку с крупой и жиром, ощущался, как праздничный.
Додик неожиданно для себя оказался «стариком»: из тех, кто прибыл с ним в том эшелоне, осталось не более сотни. Вновь прибывшие солдаты постоянно обращались к нему с советами, просили о помощи. Сами «старики» старались держаться вместе. Так выходило лучше. Тогда он и сдружился с рыжим Степаном из Пскова, приехавшим на заработки в Москву, но попавшему под мобилизацию. Теперь ехали вместе домой.
А до того пришлось протопать немало верст. После пополнения, едва он привык к относительно спокойной лагерной жизни, их бросили на Уфу и Омск. Теперь, как им объяснил комиссар, побеждали «красные», а «контрики», откатывались на восток. Для солдат же наступление и отступление отличались не очень сильно Опять пошли марши, заваленные трупами поля, окопы, временные пристанища. Только снег сменился дождем, а наст – грязью. К немалому собственному удивлению, Давид не получил ни одной серьезной раны. Как-то пули свистели рядом, но мимо.
После Омска, когда от полка опять осталась горстка людей, им дали передохнуть – в Казани, почти месяц. В Казани Давиду понравилось. Жили в настоящих казармах, где были кровати и набитые соломой матрацы. Даже кормить стали регулярно. Учениями и наставлениями их особо не допекали – раз в день, как обычно, собирали на политинформации, да пару раз на построения. Остальное время солдаты были предоставлены сами себе. Свободы стало больше, чем под Вяткой. Сослуживцы ходили в увольнительные, завязывали короткие романы с доступными женщинами, готовыми на все ради еды. Давиду эти вещи были неприятны, хотя пару раз он «срывался» – молодое тело требовало своего. Гораздо больше понравилось ему гулять по старому городу, любоваться мощными стенами крепости, рядом с которой все происходящее казалось суетой.