После казанского отдыха их перебросили на юг. Теперь главная угроза большевикам шла оттуда. Разница была только в том, что если под Вяткой их мучили холод и комары, то теперь досаждали жара и дурная вода. Понос, дизентерия, а после и тиф косили армию сильнее, чем пулеметы белых. Давид старался пить только кипяченую воду, тщательно мыть руки при первой возможности. Сослуживцы посмеивались над ним, но, в целом, относились хорошо. На южном фронте все было мало отличимо от севера и центра. Пошли те же сидения в недорытых окопах и перебежки под истеричной пальбой с другой стороны – наверное, полные смысла для командиров в штабах над картами, но суетливые и непонятные для солдат. Опять они куда-то бежали, стреляли, отбивались, снова наступали.
Как-то их отряд человек из тридцати умудрился выбить беляков из какой-то станицы, захватив несколько солдат и офицера. Додик оказался самым опытным «дедом» и вел допрос. Собственно, сослуживцы, увидев несколько виселиц с висящими на них бедолагами, хотели просто порешить оставшихся, но Додик кое-как отговорил их. Убивать в драке – не хорошо, а так – совсем гнилое дело. Солдат сразу же отправили в тыл. Там, скорее всего, их впишут в какую-то часть, в которой они будут делать то же, что и раньше, но во имя других богов. За офицером же должен был приехать какой-то начальник из штаба полка. Пока же Додик и еще один караульный сидели в горнице крестьянской избы, разглядывая пленного.
Офицер очень мало походил на дворянина или на представителя иных «свергнутых классов». Более всего он напоминал приказчика в небольшом магазинчике провинциального городка. Простоватое лицо. На лице смесь спеси, агрессии и страха. Что-то во всем его облике было не настоящее. Даже часть звездочек на погонах были бумажными, тщательно закрашенными желтым карандашом.
– Ты чьих будешь, твое благородие? – неожиданно спросил боец, охранявший офицера вместе с Додиком.
– Ты мне не тыкай, большевистская мразь! – с какой-то неприятной, истерической интонацией закричал офицер.
Боец на удивление спокойно выслушал офицерский вскрик и продолжил так же невозмутимо.
– Сдается мне, что ты, твое благородие, Никиты Фомича младший сынок, мельника нашего. Тот, которого отец наследства лишил за срамные дела.
Офицер как-то вдруг обмяк, утратил пафос.
– Как же ты, мил человек, офицером-то стал? Вроде не белая кость?
– Не поймешь ты, Фрол, – вдруг признал земляка офицер – Я честно поручика на фронте получил. Думал, вот кончится война, приеду я домой, в форме. Все и поймут, что не виноват я, а они виноваты. Перед кем виноват, откупного дам. Остальные и заткнутся. А тут эта… революция. Солдатня совсем сбесилась. Меня, поручика, серо шинельная мразь по лицу. Ну, я и пошел к белым. А куда мне было? Домой не вернешься. К красным? Еще раз по морде? Уволь.
Офицер как-то совсем жалко сгорбился на высоком табурете и замолк.
– Ты не жалобись, Никифор. Я не поп, да и ты не на исповеди. Свою вину перед миром сам знаешь. Вот сейчас за нее и ответ дашь.
Боец неожиданно передернул затвор. Додик вскочил.
– Ты чего, Фрол? Его же в штаб надо! – закричал он, ухватившись за винтовку бойца. Тот пытался вырвать свое оружие, но Додик был сильнее. О пленном они забыли. Тот же внезапно рванул к окну, явно решив использовать подвернувшийся шанс. Додик вырвал из рук Фрола винтовку и кинулся следом. Стрелять не стал, но со всех сил ударил прикладом, как дубиной по голове беглеца. Тот обмяк. Додик, оглянувшись на остолбеневшего соратника, тот стоял как столб, выпучив непонимающие глаза, приложил руку к шее. Пульс прощупывался. Живой. Слава Всевышнему. В таком виде их и застал посыльный из штаба. Списали все на попытку бежать. Про разговор земляков не поминали. Однако случай этот крепко засел у Додика в голове. И с той стороны совсем не «идейные». Такие же случайные люди. Разные люди. Хотя, этого офицера можно, наверное, отнести и к «идейным». Конечно, не за монархию. А за что? Шут его знает. За власть, за возможность выбраться из ямы, в которой оказался по своей ли вине, по чужому оговору. Сейчас и не поймешь. Впрочем, таких же «идейных», с точно такой же мотивацией хватало и с другой стороны.
Тогда же он стал командиром отделения. На новой форме, на рукаве, у него теперь имелся шеврон с треугольником, обозначающим его чин. Глядя на него, Додик грустно улыбался: вот и у большевиков начинаю делать карьеру… Но к обязанностям своим относился куда как серьезно. Его подчиненные всегда были сыты, насколько это было возможно; всеми правдами и неправдами он старался обеспечить их патронами, новым обмундированием. Да и погибали у него реже.