– Но красные стреляют в мирных жителей так же, – попытался прервать его Додик.
– Оставьте, молодой человек. Мне нет дела до нравственности красных, изначально продавших душу дьяволу. Но те, кто сражается с ними, ничем не лучше. Вот это для меня трагедия. Они пусты, злобны. Они шли не восстанавливать страну, а мстить. Потому и проиграли. То есть проиграют в ближайшее время. Через год или два, а может и раньше, их выметут из той страны, которая была Россией. Но эта новая страна мне не нужна и не интересна. Вы спрашиваете, кто я? Беглец. Беглец, пробирающийся к румынской границе, а там и далее. Куда? Не знаю. Скорее всего, в Прагу или Белград. Может быть, в Париж. Вы бывали в Париже?
– Нет. Только пару раз в Берлине.
– Честно сказать, я тоже нигде толком не бывал. Училище, гарнизон, академия, война. Вот и вся биография. Тяжеловато на пятом десятке начинать жизнь заново – он запнулся и уже несколько иным тоном продолжил.
– Если Вы решили мне помочь, то попробуйте вернуть мой саквояж. Он, кажется, остался лежать в комнате с телефоном. Кажется, в него еще не заглядывали. Там моя надежда на будущее. Поверьте мне, что все, находящееся в нем не украдено. Хотя, с точки зрения высоких канонов офицерской чести, происхождение его не самое достойное. Но, что делать. Знаете, мне хочется спокойной старости. Просто спокойной старости в тихом уголке.
Александр Иванович достал платок, вытер пот со лба и с ожиданием уставился на собеседника. Какой он старый и усталый. Точно, не шпион. А даже, если шпион. Мне-то что? – подумалось молодому человеку.
– Хорошо. Я постараюсь. Давайте подумаем, как это лучше сделать.
Мысль о содержимом саквояжа даже не скользнула. Додик прикинул: дежурить им еще часов четырнадцать; свои его не сдадут; командир из военспецов тоже, скорее всего, будет молчать. Можно попробовать. Он быстрым шагом прошел в комнатку с телефоном. Потертый саквояж валялся в углу. Так. Быстро поднял его. Подошел к Степану.
– Дело у меня. Еще пол часика посидишь?
– Ладно, братишка! А что за дело?
– Да, тут… – замялся Додик. Потом махнул рукой на опасения. Со Степаном, мастеровым из-под Пскова, они уже больше года воевали рядом. Такие не должны сдавать. – Человек мне жизнь спас, а его задержали на улице. В списках его нет.
– Понимаю, – на удивление спокойно ответил друг. – Выводи его через двор, а я здесь прикрою.
Давид удивился, насколько просто и буднично все прошло. Он вывел Александра Ивановича во двор и через калитку, возле которой не стояло никакой охраны, выпустил в переулок.
– Прощайте, Дмитрий! Я Ваш должник, – невесело пожал ему руку бывший офицер. – Может быть, придется свидеться.
– Это вряд ли, – столь же невесело отвечал Давид. – Я нужен здесь. Я должен вернуться к жене.
– Тогда прощайте, и еще раз благодарю!
– Прощайте, Александр Иванович!
Александр Иванович быстро повернулся и через минуту уже скрылся из виду.
…Нужно будет часового возле калитки поставить, – совсем некстати подумалось Додику.
После того случая служить стало и совсем трудно, обидно и бессмысленно. Их полк в боевых столкновениях почти не участвовал. Безделье действовало угнетающе. Точнее, совсем уж бездельничать им не давали – наряды, конвоирование грузов, сбор продразверстки, сопровождение важных комиссаров. Часто солдат отряжали на всякие хозяйственные работы. Но на фронт их не посылали. Да и вообще война как-то постепенно стала затихать.
Казалось, что гигантская волна ненависти и разрушения выплеснулась наружу и… начала утекать обратно в ад, породивший ее, оставляя жуткие следы своего пребывания на всем сущем. В далеком Приамурье еще гремела канонада. То там, то тут вспыхивали бунты оголодавших и обозленных крестьян. Но большая война затихала.
Мысли о Розочке, о семье в Малаховке, которая теперь стала его семьей, приходили все чаще. Он был близок к тому, чтобы, наплевав на все, воспользоваться первой же возможностью и сбежать домой. Но судьба была к нему милостива. Началась демобилизация. Истощенное тело страны просто не могло больше кормить – даже не досыта, а хоть как-то – гигантскую армию. Отказавшись от «лестного предложения» остаться в армии на постоянной основе и вступить в партию (сказал, что еще не созрел), Додик, наконец, получил заветное свидетельство о демобилизации.