– Видишь же, печать стоит: «Досмотрено. Алекснянский». Мы такие сразу пропускаем.
– А кто такой Алекснянский? Я у нас такого не знаю. И за что же ему такая льгота?
– Эх, молодой еще, – вздохнул мужчина в котелке – Я здесь еще при царе служил. Если Алекснянский сказал, что запрещенного нет, значит – нет. Не лень, так досматривай. А я дальше пойду.
– Да, я так – смутился молодой таможенник – Если не надо, так мне же лучше. Вот сургучом заклею, печати поставлю и ладно.
С этим рядом покончили быстро. Изрядные по размеру и плотно заполненные мешки с товаром получили пропуск в Европу.
– А все-таки, Алексей Антонович, кто такой этот Алекснянский?
– Директор фабрики из Гомеля.
– И что это у него за фабрика такая необыкновенная?
– Ну, как тебе сказать… Раньше было там все, как везде. Одежду они шили. Не так, чтобы очень, но люди брали. Другой-то нет. А этот Алекснянский все там переделал. Машины какие-то особые закупил, людей, даже старых портных и шорников за парты засадил учиться. И теперь шьет на всех наших послов и дипломатов, которые в буржуйские страны едут. Для правительства тоже шьет.
– А в мешках что?
– А это, брат, считай, что золотой запас государства. Шубы это из сибирского меха. Они и в Прибалтику идут, и к чехам, и к французам. Ну, не прямо, а через немцев. Уж не знаю, к кому еще. А эти иностранцы нам за это золотом платят.
– За шубы?
– За них.
– А для нас, для советских людей, не шьет?
– Почему не шьет? Шьет. Не такие фасонистые, как для буржуев и начальников, но шьет. Те-то больших денег стоят. У простого человека таких и нету. А для людей у него попроще и подешевле, чтобы купить могли.
– И что же этот Алекснянский, на таких деньжищах сидит и не ворует?
– Сам удивляюсь. Мне шурин, он в НКВД служит, рассказывал. Они лет пять за этим Алекснянским следили. Все ждали, когда он не выдержит, заворуется. Ан, нет. Чисто у него все. Так чисто, что хоть не проверяй.
– Надо же – удивленно протянул молодой – Не иначе, как очень хитрый мужик.
– Шут его знает. С этим пусть НКВД и разбирается. А наше дело, чтобы все, что в ведомости значится, соответствовало тому, что на складе. Остальное – не наша забота. Пошли, Спиридон. Работы еще вон сколько.
– Пошли Алексей Антонович, твоя правда.
Они снова двинулись вдоль бесконечных рядов стеллажей.
Гомельская жизнь приобрела черты, чем-то похожие на быт в бабушкином мире Бобруйска. Руина фабрики постепенно превращалась во вполне современное учреждение. К одному цеху, добавился второй и третий. Появился новый склад. Смежники, так в советском хозяйстве называли поставщиков, транспортников, кладовщиков и прочих нужных людей, без которых дело не делается, теперь были по всей стране: от Минска до Иркутска и Хабаровска. Да и за границей связи были достаточно устойчивые.
Из Сибири шли меха для штучных изделий, которые потом продавались в европейских странах, закрытых московских и минских магазинах, которые назывались странным словом «распределители». В Польше и Чехии закупались ткани для таких же штучных костюмов и платьев, изготовляемых на заказ от столичных и республиканских наркоматов.
Из тканей и сукна попроще шилась одежда для тех самых трудящихся, во имя которых была уничтожена старая Россия. Добавило ли им это счастья, сказать было сложно. Да, и опасно. Страшная аббревиатура НКВД, а позже ОГПУ звучала в кухонных разговорах все чаще. Фининспекторы действовали все активнее, а налог на «нэпманов», предпринимателей рос не по дням, а по часам.
Вольница НЭПа постепенно сворачивалась. Частные лавки и мастерские закрывались. Правда, стали открываться большие заводы, всевозможные конторы и тресты. Но платили там не много. Хотя, частных портных, мороженщиков, колбасников, слесарей, сапожников и прочего мастерового люда оставалось еще достаточно. Назывались они теперь «кустари-единоличники» или «кооператоры».
Зарабатывали они не многим больше рабочих и советских служащих. Правда, были у них и дополнительные каналы заработка. С государственных складов они покупали по льготной цене сырье. Но изготавливали из него больше изделий, чем значилось по придуманному кем-то стандарту. Неучтенная продукция продавалась «своим» людям, которых в условиях всеобщего дефицита, так и не исчезнувшего в провинциальных городах, было множество.
Впрочем, рабочие государственных заводов занимались тем же самым. Вечерами, после работы на государственных станках делали «левую» работу, выносили с заводов и фабрик все, что можно было вынести. Словом, люди как-то, не особенно весело, но жили, перераспределяя товарные потоки, которые пыталось контролировать государство. Жили не особенно хорошо. Но как-то перебивались изо дня в день, из года в год.