Однако, уже на улице он вспомнил о встрече в парке с приятелем из «компетентных органов». А вдруг… До парка было не далеко. Огибая многочисленные ямы на тротуаре по улице Советской, частично заполненные дождевой водой, он дошел до бывшего графского парка, ныне носившее имя наркома Луначарского. Некогда, владевший городом граф Паскевич, построил дворец, где бывал, впрочем, не очень часто. Здесь впервые в городе появилось электричество, на свет которого слетался городской «свет» по приглашению Паскевичей.
За годы гражданской войны и парк, и сам дворец пострадали изрядно, но, по-прежнему пользовались любовью горожан. Причем, теперь гораздо менее аристократических слоев населения Гомеля. Обветшавшее и заброшенное строение, лишь недавно взятое на баланс властями, стало излюбленным местом встреч парочек, а парк – местом неспешных прогулок в дневное время. Здесь вполне угадывались дорожки, посыпанные песком, посаженные по плану деревья. От нового времени в парке были лишь скамейки для отдыха трудящихся, да аттракционы, начинавшие работать по вечерам.
На одной из таких скамеек Давид застал Ершова.
– Привет, – бросил он Давиду.
– И Вам здоровья!
– Ну, ты шороха вчера навел. Нам из Москвы звонили. Наши все на ушах. Зато от Алекснянского отстали. Как он?
– Не очень. Пока не очень. Удар у него был.
– Ну, надеюсь, отойдет. Он у тебя мужик крепкий.
Додик внутренне усмехнулся. Назвать лощенного и дородного тестя мужиком – это в духе нового времени.
– А по делу есть что? Тесть только и бормочет: Эти деньги нужно найти.
– Да, почти ничего. Опросили всех на заводе, кто знал. Они чистые. С твоих показания взяли. Та же песня. Но ведь кто-то знал про деньги в портфеле. Может, Алекснянский его расстегивал на минуту, а вокзальный воришка и увидел?
– Да, вряд ли. Ефим Исаакович – был человек осторожный. Не должен он был такой глупости сделать.
– Я тоже так думаю.
– Слушай – вдруг пришла Давиду мысль – А может, с другого конца зайти.
– С какого такого конца?
– Тут одно дело всплыло. Я с Верой, сестрой жены говорил. Так, она вспомнила, что у того, кто портфель выхватил, татуировка была на руке.
– Какая? – сразу насторожился Ершов.
– Русалка с якорем и слово. Наверное, название корабля.
– Так. Уже интересненько. Таких фруктов нам не попадалось. Но это примета. Что ж она сразу не сказала?
– Испуганная была. Я ее час успокаивал, пока она хоть что-то говорить начала.
– Понятно. Я посмотрю по картотеке. Может кого-то похожего и найду. Что еще она вспомнила?
– Ну, что он высокий. Что волосы русые.
– Да, уж. Приметы. Таких полгорода. А вот наколка – это примета.
– Коля, а у тебя нет каких-то, как это сказать, осведомителей, наверное?
– Каких?
– Ну, среди бандитов.
– Ишь, какой Нат Пинкертон выискался. Ты, братишка, не лезь поперек батьки в пекло. Примету мне дал. Уже молодец. Дальше, наша работа. Хотя… Если будет время, здесь же, в парке Луначарского посиди в «Эльдорадо». Весь мусор тут собирается. Нэпманы недобитые, бандюганы, всякие не вполне сознательные граждане и гражданки. Вдруг что-то услышишь. Ты же в там человек неизвестный. Тестя твоего весь город знал, а ты – в тенечке посиживал. Вот и воспользуемся.
Давид знал о дурной репутации ресторана «Эльдорадо», который в еще совсем недавние годы, вместе с самим бывшим графским парком, а ныне парком Луначарского, был в аренде у гражданина Нейштата. Днем здесь гуляла самая разная публика, да и сам Додик любил пройтись по парку с Розочкой.
Но вечерами зажигали огни всевозможные карусели, увеселительные балаганы и главный центр притяжения – ресторан. Вход в парк становился платным, отсекая молодежь и тех самых рабочих, во имя счастья которых и была совершена революция. Здесь, как и было принято, «прожигали жизнь». Один раз, зайдя в заведение, Давид остался столь недоволен царившей там атмосферой показного веселья и самого гнусного разврата, что больше старался после семи вечера к парку и ресторану не приближаться.
Несколько приличнее был ресторан «Швейцария» в центре города. Туда они с женой захаживали. Впрочем, тоже не часто. Давид совсем не хотел сливаться с новыми хозяевами жизни, к которым по материальному положению, вроде бы, принадлежал. Не жаловал их и Ефим Исаакович, хотя и старался поддерживать хорошие отношения.