– Я тут вот что подумал, – медленно начал Давид – Понятно, что мы переедем к нам в дом. Он, как теперь говорят, личная собственность. Его не отнимут. Хорошо бы успеть там ремонт сделать.
– А что там не так? – удивленно спросила Розочка.
– Там же жилых было только 3 комнаты и кухня. Остальное мы для гостей, ну, командировочных на фабрику использовали. Там жить не очень удобно.
– Ну, – начала Розочка, но Давид вдруг прервал ее.
– Подожди-ка. Мысль одна пришла. Помнишь, отец говорил, что дом должен приносить доход? В гостиницу сейчас толком не устроишься. Да и сами гостиницы – шалман шалманом. Цена за сутки будет рубликов пятнадцать-двадцать. А у нас, как бы, есть четыре «номера». И не просто так «койко-места», а со всеми удобствами. Да еще – он глянул на Марию Яковлевну – И с пансионом для желающих.
– А как мы это оформим? – спросила Розочка.
– Никак, – пожал плечами Давид – Гости к нам приехали. Гости. Вот и все. Только давайте этим пока займусь я. А вы все будете с отцом.
Разговор как-то сам собой сошел на нет. Что тут обсуждать? Старший мужчина принял решение, продумал. Остается выполнить его и все будет хорошо.
Следующие несколько дней опять, уже в который раз, оказались заполненными до предела. С раннего утра Давид бегал по городу, нанимал рабочих, закупал материалы. В магазинах не было почти ничего из того, что было нужно. Но он был уже достаточно умелым в искусстве «доставать и договариваться». Пришлось заехать и на уже чужую фабрику. Было обидно, что их выкинули, как щенков, а все работает. Хотелось увидеть следы будущих неурядиц. Но их не было. Прав, Алекснянский: даже обиды держать не стоит. Эта лошадь кончилась. Поищем другую. С трудом удалось договориться, что служебную квартиру, выделенную некогда горисполкомом фабрике, они освободят через месяц. Стоило поспешить. Уже на следующий день в их доме начался Большой ремонт (именно так, с заглавной буквы).
По плану Давида, на втором этаже должна была расположиться семья. Имеющиеся комнаты придется переделать и перегородить заново. Нужно, как минимум, четыре комнаты и кухню. Одну для стариков, одну для девочек, одну, пусть совсем маленькую, для Яши. Мальчик учится в школе. Отличник. Да и с взрослыми сестрами жить ему не уместно. Одну комнату, конечно, нужно им с Розочкой. Тем более… Давид боялся даже признаться себе, насколько он ждал их ребенка.
Внизу четыре комнаты «для гостей», прихожая и столовая. Здесь все немного проще и стандартнее. Да и перепланировка небольшая. Все равно намного лучше и уютнее, чем в любой городской гостинице. Давид с бригадиром нанятых рабочих умудрился даже выкроить возможность выстроить ванну и удобства на каждом этаже. О подключении дома к водопроводу, что было огромным достоинством, договаривался еще Алекснянский.
Расплачивался Давид остатками «клада», переданного некогда бабушкой. Чтобы не вызывать лишних вопросов, продавал украшения и золотые монеты по знакомым и полузнакомым. Денег хватало. Но вот золота оставалось уже совсем горстка. А ведь, кто его знает, что там впереди. Ладно, будем живы, что-нибудь придумаем.
Работы шли до позднего вечера. Только когда совсем темнело, рабочие прекращали колотить, сверлить и наклеивать, а Давид, закрыв за ними двери, не шел, а полз до дома, точнее, до квартиры Алекснянских. Там его ждала Розочка. Она упорно не желала ужинать без мужа. Правда, разговорчивым за ужином Давида было назвать трудно. Он впихивал в себя какую-то еду, не очень осознавая, вкусно ли это. Пытался вникнуть без особого успеха в то, что ему говорила жена. Нежно гладил ее уже заметный животик и полз спать.
Утром все начиналось заново. Но уже через пару недель работы пошли к завершению. Началась отделка, расстановка мебели и прочие, уже, скорее, приятные вещи. Здесь Давиду активно помогали девочки, Люба и Вера. Розочку он до тяжелых домашних дел не допускал. Однажды, когда дела были еще в самом разгаре, прибежала Розочка с вестью, что отец отходит и завет его.
Давид и девушки побежал в квартиру. Тесть и вправду был бледен, как никогда. Взгляд блуждал, словно Алекснянский никак не мог решить, на что же ему смотреть. Его жена сидела у изголовья, поминутно промокая взмокший лоб платком и шепча что-то свое, положенное. Вся семья расположилась у постели умирающего отца.
– Вот и Додик с девочками подошел – проговорила мать Розочки – Ты хотел их видеть.
Ефим Исаакович почти нечеловеческим усилием сосредоточил, наконец, взгляд на зяте, попытался протянуть к нему руку, но сил не хватило. Каким-то чужим, незнакомым, уже почти нездешним голосом, словно идущим через огромную боль, он проговорил: