— Любовь неблагоразумна, и в этом ее счастливая прелесть, — заключил Благомыслов и крякнул, по-видимому, выкидывая кроющую карту. — А это, полагаю, несчитанная взятка. Тот случай, когда бланковый король не бьется, а бьет. Ха-ха-ха!
Благомыслов добавил далее, что ожидаемое лицо — жертва остроумно поставленного психологического спектакля.
Кудесники омской контрразведки сделали вид, будто оного большевика упустили по недостатку бдительности. Он удрал, обманываясь, что и во второй раз выигрывает жизнь по бирке от казенной вешалки. Ему дали возможность нырнуть в море людское, зная безошибочно, где он вынырнет.
— Ваш гениальный рецепт, Николай Николаич!
Хрипотца пела хвалу. И так как выходило это чересчур громко, Гикаев понял: Благомыслов говорит для него. Очевидно, он хочет внушить, что суголами отринута окончательно, и теперь он, начальник контрразведки, глубоко единодушен с той тактикой заглядывания в чужие окна, которую прокурор Глотов предложил на достопамятном совещании, а Гикаев сказал: да.
Знал бы он, как это сейчас было неприятно генералу!
Оттолкнувшись от спинки кресла и подлокотников, Гикаев встал.
Застегнул на черкеске золоченые пуговицы.
Подрепетил зачес царевича Алексея.
Ятаган тряхнул ленточками на эфесе, поехал к спине генерала и повис в своем нещадном великолепии.
Той минутой к воротцам, через которые утянулись грибные охотники, вел в поводу красавца Мавра работник его преосвященства отставной ефрейтор Мелентий. Он держал руку с поводом близко у морды коня и напряженно глядел под ноги, будто боялся оступиться и уронить Мавра.
— Отставьте купанье Мавра! — крикнул ему генерал. — Я уезжаю.
И стал подниматься в беседку.
— Господа офицеры! — потребовал он внимания, приближаясь к карточному столику с лежащим посередине листом бумаги.
— Сейчас шестнадцать ноль-ноль, — сказал он, глядя на часы. — Простите, господа, за бесцеремонное вторжение, у меня два слова к Георгию Степанычу.
Голос Гикаева по обыкновению ничего не выражал, но заряд нервной силы и возбуждения, который он сейчас заключал в себе, передался становищу картежников, и все встали. Восемь кулаков уткнулись в столешницу, выражая этим понимание момента и субординации.
— Через трое суток, — продолжал Гикаев, устало поглядывая на Благомыслова, — ровно через трое суток и, следовательно, в те же шестнадцать ноль-ноль я назначаю вам, господин полковник, служебное свидание.
Он говорил, как читал.
— Вы доставите ко мне в кабинет того, кому фортуна позволяла до сих пор выигрывать подходящие ценности на бирку от казенной вешалки. С ним, с этим счастливчиком, я ожидаю данные о всей панаме, которые, полагаю, покорятся, наконец, вашей расторопности. Засим... — взгляд генерала остановился на Глотове, — моленья в пакгаузе перед расстрелом красной сволочи отменяются. Законы помолчат... Хватит речей и процессов. Засим, и снова через трое суток, но уже в двадцать три сорок пять, без четверти в полночь, мы с вами предпримем широкую облаву на большевиков, а возможен и городищенский вариант ночи святого Варфоломея, не очень-то будем считаться с тем, что придется ставить к стенке не только виноватых. Времени в обрез, перетряхивать хлам некогда. Вы поняли меня, господин прокурор?
— Так точно, ваше превосходительство! — Голубиный взор Глотова выразил безусловную кротость.
— Георгий Степаныч?
— Не знаю, как и быть... Мое начальство назначает другие, более спокойные сроки.
С неба слетел ангел, и в молитвенной тишине, которую он принес, один кулак из восьми оставил свою позицию. Ладонь Благомыслова легла на его же прекрасный енот и стала нервно оглаживать с тем котовским священнодействием, которое всегда раздражало генерала.
— Не потеряйте бороды! — внятно предостерег тот и потянулся за часами.
Анфиска и ее подружка Ненила собирались в тот вечер на танцы. Над ширмой веял запах горячего самоварного угля, одеколона и волглой глаженой ткани. Девчонки гладили платьишки, ленты для бантов, шептались и поминутно фыркали, так как затеяли обмен нарядами и теперь предвкушали, как они будут неузнаваемы и красивы и какие глаза станут таращить на них псаломщик Лариоша и знакомые гимназисты. Савва Андреич сидел в кресле у письменного стола и просматривал рисунки своих учеников. За окном на дороге бойкой скороговоркой простучали колеса. Савва Андреич успел заметить, как на полном скаку кто-то осадил у ворот серого в яблоках и спрыгнул с коляски.