— Начну с расстрела в Новониколаевске, — сказал он.
И стал рассказывать в своей обычной манере убежденного раздумья, только, пожалуй, еще медленней, чем всегда, с паузами, с долгими жадными затяжками, с переступанием с ноги на ногу.
Большевиков расстреливали на яру, в поднебесье. Мертвые, пробитые пулями, они падали в адову прорву на обдутые от снега каменные нагромождения. Смерть выступала дважды. Пуля не всегда умела, камень же умел всегда, и там, внизу, гасла любая свеча разума. На Григория надвинулись две смерти. Одна опоздала с выстрелом, вторая не успела подставить под сорвавшегося с кручи дьявола свой камень. Скос яра кинул его через кремнистое ложе в завитую хиусом снежную гриву. На его счастье, поймой реки возвращался порожняком, скрипел и дымился на стуже хлебный обоз. Мужики подобрали парня, дали хлебнуть спиртяги, оттерли обмороженные пальцы и уши. Потом — Омск и новый арест контрразведчиками. Допрашивали в одноэтажном кирпичном особняке, обставленном черными елками. Дубовую парадную дверь с резным двуглавием орла распахнул какой-то сумасшедше веселый южанин в мундире английской колониальной конницы — белые гетры, желтые башмаки с пряжкой. Первым в кабинет начальника контрразведки увели Мирона Атаманычева, схваченного вместе с Григорием. Но вернули другого. В одежде Мирона прихромал кто-то другой. У того было длинное лицо, у этого круглое, зиял беззубый рот, удвоившиеся губы были вывернуты, черны и ничего не выражали, чуб развился, прямые волосы сникли, стали тонким влажным платочком. Григория начальник контрразведки встретил вопросом: «Надеюсь, разглядеть своего дружка ты успел? Зрелище, как видишь, не для слабонервных. Тебя же мы не тронем. При условии, разумеется, если поймешь, что нам надо». Через четверть часа человек в белых гетрах и тонкогубый молоденький подпрапорщик в штатском доставили Григория на ту же явочную квартиру, где он попался. В горнице под развешенными на стене фотографиями дедушек и бабушек, солдат с бутафорскими биноклями на груди, женихов и невест сидела новая партия задержанных. Еще на пути к явке человек в белых гетрах с видом таинственным и благожелательным объяснил Григорию, что именно ожидает от него контрразведка. Сущую малость! Вглядеться в лицо каждого ему предъявленного, а потом скрытно от задержанных сказать, кто из них большевик. Все шестеро в горнице были большевиками. Григорий постоял перед каждым, покачиваясь на носках, чужой, равнодушный и даже беззаботный, а по возвращении сказал в контрразведке, что никого из предъявленных он не знает. Очнулся на соломе. Повернуть язык во рту было невозможно. Свет, жиденько струившийся из оконца, загораживали несоразмерно толстые решетки и собственное лицо, наплывшее на глаза снизу... Есть правило логики: после того — не значит, что от того. Шестеро решили вопреки этому правилу. Григорий сказал «нет», контрразведка услышала «да», и всех арестовала. А так как произошло это после того, после процедуры их опознания Григорием, и выглядело как следствие этого опознания, а Григорий не походил на задерганную жертву охранки, был спокоен и, кажется, весел, независимо похаживал по горнице, своих разглядывал без видимого сочувствия, то и шевельнулся в душах червячок сомнения: а вдруг? А вдруг переметнулся, ушел в белые?
Были допрошены все шестеро, и шесть раз звучало одно и то же зловещее предостережение: «Веревка уже намылена. Будешь мутить воду, подвесим на мамином окошке. А запирательство бесполезно и глупо: Погодаев признался за всех. Всех переписал на бумажку и теперь в награду хлебает флотский борщ и покуривает американские сигареты. Читай!». И смуглая рука человека в белых гетрах подталкивала через стол фальшивую бумажку. Дня через три арестанты, обставленные со всех сторон «свечками», понуро брели через двор тюрьмы к банному корпусу. А сверху, из женского отделения, — тугие, звонкие, полные презрительного гнева и отчаяния голоса арестанток: «Плюйте ему в глаза, Иуде! Гад Гришка! Предатель!» Шестеро восприняли эти голоса как еще одно, самое веское свидетельство обвинения, между тем как это были их собственные голоса. Арестантки повторяли то, что узнали от них же через бегущую по незримым проводам тайную тюремную связь.
— Ну, а как он оказался на свободе? — спросил Пахомов.
— Отпустили, — ответил Чаныгин. — Привели к самому главному. То, сё. Главный открыл портсигарец, сигаретка, подал, разулыбался. Дескать, поздравляю с выздоровлением, а потом напрямую: переходи к нам. Свои тебя все равно убьют. Для них ты уже контра, наш. Так что, давай лапу и — потихонечку из тюрьмы. Работенка будет что надо. Ходи прохлаждайся, мотай на ус, а если что дельное — одно словечко в блокнотик. Григорий сделал вид, будто все это ему по душе. Но вот закавыка. Если, говорит, убьют здесь, то убьют и на свободе. Там еще скорее. Да и не подпустят теперь его ни к какой тайне. Что проку в замаранном? Начальник крякнул, поскреб потылицу. Умно! Как ни брось, умно! Нажал кнопку, и Григорий вернулся на свою солому. А как-то на станции — нырнул от конвойных под состав и — тёку. Ясное дело, переполошились. Была стрельба. А вот путной погони не было. Трудно сказать твердо, но, вроде, сыграли пьеску. Отпустили, а теперь идут по его следу, не клюнет ли на эту наживку что-нибудь покрупнее.