Анфиска положила раскрытую книгу на кухонный стол обложками вверх и села чистить картошку.
Он сел, выпростал ноги из-под одеяла.
— Ну как не совестно! — воскликнула она, услышав за собой движение, и обернулась. — Проснулся и молчит. Вот не буду за это кормить картовочкой, тогда узнаешь.
Он склонился и поддел носком шлепанец.
— Серьезная какая. Что-нибудь с князем?
Он глядел из-под головы, лицо его было лукаво.
— Еще спрашивает. — Она сердито вытерла пальцы о фартучек. — Знаешь, какую он учудил штуку. Держит в руке пистолет и не стреляет. Это же дуэль. А он, видите ли, сильно благородный и смотрит на птичку. А этот изверг бах прямо в него. Хорошо, не попал.
— Не попал? Рад, рад и готов пропустить по этому поводу рюмочку анисовой. Во здравие, так сказать, сиятельного князя и нас, грешных. Одну. — Он показал палец. — Я отвернусь, а ты достанешь из своего потайничка. Не помру, не помру, обещаю...
Проводив Анфиску, Савва Андреич погрузился в старое вольтеровское кресло и, отвалившись на жесткую подушку, блаженно прикрыл веки. Рюмка зажгла его скулы, кровь позванивала в ушах, мягко толкалась в голову, а душа была размягчена и благодарна. Из золотой бугристой рамы на него глядела зеленоглазая «Сваха»: редкие светлые волосики усов победно вздернуты, глаза круглы и пьяны, и в каждом по золотой рыбке на месте зрачка. Черная ее шубка отливает желтинкой искрящегося буса. Он припомнил, как трудно давался ему этот искрящийся бус, потом подумал, что таким же отливом посвечивала на солнце сумочка Ксении Владимировны, когда она стояла на крылечке, и ему стало неловко. Тут, под рамой, было место Юнны. Только ее. Золотые рыбки, неподвижно стоявшие в зеленой заводи, протестующе дрогнули плавниками, заходили, и тут же пришло, накрыло с головой знакомое чувство необратимой утраты и раскаяния.
Конечно, отказ Чаныгину был одновременно и отказом Ксении Владимировне. Устраивая их встречу, она знала, какой будет просьба Чаныгина, и, возможно, втайне надеялась, что он, Савва, ответит согласием. По-видимому, отказав Чаныгину, он поступил правильно. Но так ли, теми ли словами? «Я ухожу. Сожалею и ухожу. Нет, нет, провожать меня не надо». Так говорят врагу. И она подумала, конечно: так говорят врагу, он говорит так, как говорят врагу, и хочет, чтобы она поняла его. Где она была тогда? Да, стояла на крылечке, боком к нему. И всем своим видом, рукой вдоль тела, поворотом головы, влажной синью своих чудесных глаз выражала недоумение и печаль. Чаныгин сказал о Кафе: «Спасти ее без вас некому». Слышала ли она эти его слова? И что подумала, если слышала? Отказом Чаныгину Савва убивает Кафу. Он убивает Кафу. Не сумасшествие века, не война-пагуба, не тот розоволицый, что гундосо вычитывал смерть по бумажке, не душегуб от инфантерии, не те, с омской вершины, что присвоили себе противоестественное право убивать инакомыслящих, и только за то, что эти, другие, хотят людям добра, благоденствия.
Не они, а он, Савва!
Золотые рыбки вновь стояли недвижимо, они слушали и слышали жестокость. Над миром воспарила смерть. Смерть не по сроку, назначенному природой, а по прихоти другого, несправедливая; как всякое убийство, и вдобавок кощунственная, ибо накатывалась она своим вечным мраком на душу юную, чистую и не только не преступную, а благородную, святую, так как вела ее по земле Идея, божество настоящее и единственное.
День девятый
Пинхасик состроил свою привычную за шахматами мину презрительного превосходства и двумя руками — одна навстречу другой — поменял местами короля и ладью. В какой-то миг этого священнодействия он походил на бурятского божка больше, чем сам божок.
— Скажи, Евген, — спросил Савва Андреич, — у тебя когда-нибудь болит душа?
— Поясница болит. А души у меня нет, Савва. Как и у тебя. Душу придумали язычники и поэты.
— У меня есть, — со вздохом сказал Савва. — А судейским зачем она? Ну, а как ты чувствуешь старость?
— Жрать стал свирепо.
— Евген, Евген! Отшатнутся от тебя люди. Циник ты... Умрешь на соломенном тюфяке в приюте для престарелых.
— Но я серьезно. Я действительно стал отпетым чревоугодником. Вхожу к тебе в сенцы, витает дух малосольных огурчиков со смородиновым листом, и я уже валюсь с ног.
— И у тебя, конечно, есть на этот счет своя философия?