Уже несколько дней не было весточки с воли. Над ее камерой опустился невидимый и ненарушимый колокол полного одиночества. Очевидно, «конь», верный «конь», или сбился с пути, или был схвачен рукой злодея. Но и без него, без потаенных писем она знала, что Григорий в городе. Почему? А нипочему! Знала и все!
Из полосатой будки показался длиннорукий тонкий фельдфебель при усах и шашке и стал открывать ворота. Простучала тюремная карета. Возница, подстегивая коренника одной вожжой, направил экипаж мимо банного корпуса. Карета исчезла. Остался лишь один дребезжащий стук, слабеющий с каждой секундой. Потом опять стало тихо, а со стороны конторы засеменила с громадным узлом белья красавица Кланька со своими наивно-дикарскими монистами над высокой грудью и, остановившись, стала глядеть из-под узла на ее окно. Зубы ее блестели. Где-то рядом захлопали крылья невидимого голубя и чирикнул Куцый. По тому, как он чирикнул, как глядела на нее из-под узла Кланька, как ездовой подстегивал коренника одной вожжой и тоже глядел на ее окно, она вдруг заключила, что красные совсем близко и что Григория она увидит именно отсюда, из окна своей камеры. Он въедет во двор на длинногривом глазастом коне, как у Добрыни Никитича, на папахе косая красная лента, и ворота будут долго стоять открытыми, поджидая остальных. Нет, сначала он придет в ее камеру тайно, и тайно же уйдет на волю. Осведомленный об этом, Гикаев примчится в тюрьму, и бешенству его не будет предела.
Признания Кафы генералу от инфантерии:
Да, я виновна.
Да, я сознаю, у тюрьмы, как и у церкви, есть святые положения и правила, без которых она стала бы ярмарочным балаганом.
Я пренебрегла, я нарушила, я попрала.
Суть же моей вины такова.
Около семи вечера — мои золотые часики несколько ветрены и показывали половину восьмого — в мою камеру пожаловал элегантнейший кавалер, носящий дружески-шутливое прозвище Куцый. Каким образом? Обычным для всех ангелов — через окно. Как и всегда, на сгибе его руки болталась и маняще посвечивала чем-то серебряным тонюсенькая ореховая трость. Учтиво подняв шляпу, он сказал мне добрый вечер и, приседая, комично занес одну ногу за другую, что он делает всякий раз, приветствуя меня, так как знает, что это его милое кривлянье мне очень приятно. Потом он покосился на мрачную железную дверь и шепотом, огородив рот ладошкой, произнес разъединственное словечко: ждите. Кого и когда, он, естественно, не сказал: я понимала это и без слов, шестым чувством влюбленной. Мура? Вы находите, что это мура, мистификация? Напротив! Сказав словечко, он постучал носом по подоконнику, собирая хлебные крошки, растопырил хвост и задал лататы, да так скоро, что только по стуку тросточки о решетку я поняла о его исчезновении. Потом пришел Григорий. Его появлению предшествовала прелюдия си-бемоль мажор из двадцать восьмого сочинения Шопена. Именно ее я услышала в голосе двери, осторожно открываемой господином Галактионом, отменнейшим из надзирателей, который с недавних пор стал моим другом. Почему? Я бы тоже хотела встретить лицо, способное разъяснить мне эту загадочную перемену. Когда мы остались одни, Григорий сказал: «Стены кольями пробьем». И рассмеялся. Дело в том, генерал, что мальчишки и девчонки нашего поселка пели одну разухабистую припевку, в которой клокотала удаль влюбленного сердца. Не очень пышно я говорю, генерал? В припевке были слова: «Нам хотели запретить на вечорочку ходить». Но разве запретишь, если там, за стенами, любимая... Понимаете? И вот: «Стены кольями пробьем, на вечорочку пройдем»... Вина моя, как видите, заключена в том, что я устроила свидание не в положенном месте — только представить, в камере смертников — и тем попрала мудрые предписания закона.
Дальше? А вы не забываетесь, генерал? Впрочем, а почему бы и не дальше. Но прежде, Гикаев, один вопрос к вам. Что это за штука, ваш витиеватый чин: генерал от инфантерии? Какая-нибудь фальшивка? Вон что! Так называется пехота? «Соловей, соловей, пташечка»... Вы, значит, оттуда? Все, все понятно!.. Григорий пробыл со мной часов пять-шесть. Да, нами владело чувство. Какое? Знаете, генерал, мне приятно удовлетворить это ваше чисто пехотное любопытство. Но для этого вам придется несколько напрячь свое воображение, чтобы представить, по крайней мере, четыре вещи. Наше последнее расставание было внезапным, а надежда встретиться — очень слабой. Это одно. Позднее же, когда между нами поочередно встали две смерти, его и моя, надежда совсем закрыла свое лицо. Это второе. Теперь третье: встретились мы наперекор всему, и оттого не трудно представить, каким было наше счастье. Наконец, четвертое и главное: мы любим друг друга. Где-то я слышала выражение: дети одной грозы. Мы дети одной грозы, и наша любовь к жизни в чем-то подобна. Мы любим жизнь и друг друга. Что больше? Друг друга.