Савва говорил с такой силой чувства, будто сам он сейчас шел берегом моря, сам видел, как маленький, сухонький, наружно неприметный человек взмахнул рукой и море качнулось все сразу и встало боком, очень высоко с одной стороны и очень низко с другой, слышал, как подул гонимый волею старца ветер и заговорили камни, а последние слова: «Не сирота я на земле» — сказал так, точно это были его слова. В глазах Саввы я увидел слезы, он заметил это и покивал мне, как бы сказал: да, я плачу и горжусь тем, что плачу. Потом он сказал, что чувства Горького к Толстому — это счастье. Но Толстой здесь не просто кумир, не вифлеемская звезда, не бог. Такое выражение, которое донесло бы эти чувства, не оскорбив их неполнотой, отклонением от правды, найти невозможно. «Это счастье, счастье», — повторил он, хлопнув по столу крупной квадратной ладонью, и, не поднимая упавшей рюмки, вскочил на ноги, и выкликнул, именно выкликнул каким-то молодым петушиным голосом совсем неподходящее и несуразное: «Прямых слов о счастье быть не должно. От прямых слов оно тускнеет». Он скользнул взглядом по лицу адвоката, выражавшего всем своим видом крайнюю степень недоумения, и сказал, что хорошо понимает Горького, так как и у него, Саввы, есть кумир, без которого жизнь не имела бы смысла. Потом он сказал, что мужики правы, пожалуй, в своем убеждении, будто природа выше, или, как они говорят, старше науки. Только вот старше ли она искусства, устремляющего свой полет в самые далекие миры, времена и пространства? «Вот Врубель, к примеру, — стукнул он своим кольцом по столику. — Свой разбег этот художник нередко берет из того, что видит, от природы, но тут же вырывается за черту наблюдаемого и живописует придуманные им цветы и деревья, небо и долы с такой сатанинской силой воображения и так предметно, что придуманное, фантастическое кажется вам натуральным и, в то же время, новым, не бывшим в подлунном мире и — да простят меня сугубые реалисты — будущим... Ага, скисли! — крикнул он с каким-то злорадным удовлетворением. — Итак, Врубель придумывает природу. А природа? Если хотите, я уверен, она найдет способ увидеть и восхититься созданиями художника. После чего цветы и деревья Врубеля ринутся в сады и парки Петербурга, Парижа, Лондона. Природа повторит человека». С последними словами я понял, что великий Савва зело пьян, и, сославшись на дела службы, снял с дрючка шашку и стал запоясываться. Потом мы стояли на горбатом мостике. «Почтенный Глебушка, — говорил Савва, — помните, что я сказал вам давеча о рисунках Кафы? А-хи-нея! Если бы сама природа взяла в свои руки наши хмурые краски... Впрочем, не то. Природа бессильна соперничать с человеком. Она не сделает того, что сделал бы Врубель или, скажем, Кафа... Не глядите на меня сожалеющими глазами, мой мальчик... Создав человеческий мозг, этот... всеумеющий, что ли, и единственный в своем роде уникум, природа возвысила над собой свою же частицу, и теперь эталон шедевра надо искать в творениях человека... Да, пока не запамятовал, большая к вам просьба: вы не могли бы оставить мне рисунки Кафы еще на неделю? Зачем? Показать в Омске. Я еду к Колчаку за милостью и не сомневаюсь в успехе. Ну? Согласны». Я склонил голову, и это означало почтительность перед его миссией. Но лицо мое, думаю, было печально: очень уж долго запрягали эту лошадку. Конфирматор мог уже поставить свою подпись.