Гикаев попытался читать приказ и тотчас же отпрянул, ощутив под собой зловещую пустоту, которая звала и пугала.
«Распространяется зловредная язва... В нашу общую дружную работу въедается борьба удельных самолюбий... Повелеваю...»
Перед ним лежали признания правителя в крахе своего правления.
— Оставьте меня одного, поручик! — распорядился он, не отрывая глаз от приказа и меланхолично покачивая зачесом царевича Алексея. — За распоряжениями явиться через час.
В тамбуре Назин столкнулся с полковником Благомысловым, от шелковой бороды которого неприятно пахнуло водкой. Полковник пребывал в превосходном настроении. Он сделал шутливо-устрашающее «уф!», поддел Назина под ребро и уже парящим медлительным коршуном поплыл в кабинет. Дверь сделала все, что положено, и два недруга, разведенные неостывшей, еще свежей враждой, оказались тет-а-тет.
Несколько мягких широких шагов, и начальник контрразведки уже в кресле, которое, впрочем, для этого и поставлено у гигантского стола-саркофага.
Добыл сигарету.
Гикаев молча протянул через стол китайские спички: маленький лиловый коробок в ажурном орнаменте иероглифов.
— Не слышу приветствия, — дружески заметил Гикаев.
У него было свое истолкование той уверенности, какую выказывал сейчас Благомыслов, и если это истолкование было верным, ему полагались спокойствие и даже учтивость.
— Да что это я! — спохватился вдруг Благомыслов, не делая, однако, попытки подняться, и поглядел на Гикаева. — Я видел вас на плацу, господин генерал, и вот... Обманчивое представление, будто приветствовал и говорил с вами.
Спичка подняла огонек к сигарете, дым, сваливаясь и редея, поплелся к раскрытому окну. За окном на учебном плацу истошный голос подавал команды, хлопали сапоги, позвякивало оружие, а где-то далеко играла гитара, доносившая сюда только один голос, — низкое, плачущее звучание басовой струны.
Благомыслов постучал пальцами по спичечному коробку в такт гитаре и сказал, что требования Колчака обуздать удельные самолюбия, по-видимому, в новом свете рисуют реакцию Гикаева на упущения контрразведки и, возможно, обязывают их обоих к откровенному и, конечно же, доброжелательному разговору.
— Вы уже знаете о приказе? — спросил Гикаев.
— Обязан, — кротко поджал губы Благомыслов. — Служба второго генерал-квартирмейстера читает приказы верховного еще до того, как их читает сам верховный. Итак, вот моя честная рука!
Чуточку привстав, Благомыслов протянул через стол короткопалую руку в курчавых волосиках. Гикаев помедлил, глянул на протянутую руку, потом на енотовую бороду полковника и тоже привстал. И тоже чуть-чуть.
— С удовольствием принимаю этот ваш жест, господин полковник, — сказал он холодно, — хотя и не вполне понимаю его смысла.
— Так-то уж и не понимаете, — натянуто ухмыльнулся полковник, возвращаясь в кресло.
И оба облегченно рассмеялись.
Гикаев хлопнул в ладоши.
— Отсутствие погребка, — сказал он вошедшему адъютанту, — заметно сказывается на нашем настроении, поручик.
В кабинет въехала грациозная тележка под белой крахмальной салфеткой.
И когда адъютант, бесшумно прикрывая за собой двери, оглянулся на стол, хозяин и гость уже сидели с наполненными до краев серебряными чарками, а Благомыслов говорил, что он намерен сегодня же доложить второму генерал-квартирмейстеру о состоявшемся примирении и ожидает, в свою очередь, что и господин Гикаев найдет время осведомить об этом офицерское собрание.
Вместо ответа Гикаев чуть выше поднял свою чарку, после чего серебро, полное вина, встретилось с двух сторон в легком дружном ударе, и хозяин сказал, что он хотел бы сейчас выпить за постоянную и честную доброжелательность в кругу доблестного офицерства.
— За доброжелательность, обращенную не ко всем, — мягко, с серьезным лицом поправил Благомыслов и с тем же серьезным лицом осушил чарку.
Тут же полковник заговорил о ведомстве Глотова, которому, по его словам, вряд ли можно оказывать полное доверие.