Боже, подумал он, я уже не сознаю самого себя, я — посторонний к тому, что делаю сам. Еще одна подробность в этом скотском рассказе, и я сойду с ума.
Старый художник уже потянулся, чтобы прикрыть двери, но в коридоре зазвякали шпоры, и в купе возникла фигура лохматого белоголового старца в гусарской форме, с орденом Почетного легиона на синем суконном кружочке.
— Честь имею представиться, начальник штаба пополнения войск атамана Анненкова, войсковой старшина Степанов! — скорее по-светски, чем по-войсковому отрапортовал вошедший и тут же осведомился, не возражает ли г-н художник против его общества на предстоящий путь следования.
Савва Андреич молча приподнялся и показал на пустующую полку. Вошедший присел и, раскрыв непривычно тонкий портсигар, достал розовую конфетку.
— Бросаю курить, — объяснил он, препровождая конфетку в рот. — И потому должен удовлетворяться атласной подушечкой, которая почему-то пахнет керосином. — И, меняя тон: — Начальник станции называл мне вашу фамилию, господин художник?
— Она что-нибудь сказала вам?
— Я приучен к прямоте солдата, господин художник.
— Что ж, прямодушие никогда не было пороком.
— Тери-бери, тери-бери, фук!
— Ну, а вот этого я не знаю... — Лицо Саввы Андреича выразило удивление.
— Жаргон кадетского корпуса. В тех палестинах, где я учился, играли на так называемое святое признание. Проигравший, в случае, если он в заданном уроке ни бе, ни ме, должен был подняться и, пожирая начальство глазами, сказать это идиотское: тери-бери, фук!
— В чем же вы тогда ни бе, ни ме?
— В искусстве. Правда, я знаю, к примеру, что существовала фламандская живопись, что фламандцы малевали женщин достаточно пышными... Впрочем, не буду распространяться... Никифор! — крикнул он в коридор и прислушался. — Есть ты там? Тащи две постели, мне и господину художнику.
Тюфяки и подушки вломились в купе на круглом, как тыква, брюхе того атаманца, что зажигал в вагоне керосиновые лампы. Пока он с крестьянской обстоятельностью, неуклюже ворочаясь и сопя, укладывал их на полки, начштаба и художник молча стояли на выходе в коридор.
От постелей пахло плохим мылом и лошадью. За весь свой путь Савва Андреич и часа не спал по-хорошему, но дурной запах и эти чужие, чуждые ему и неприятные люди, с которыми он почему-то должен теперь говорить, дышать одним воздухом, делали его пребывание здесь трудным и даже тягостным.
Этот выбеленный временем гусар, думал он, в сущности, ничего еще не сказал и не сделал, но почему он так неприятен? Бурбон? Тупица? Напротив, пожалуй. Тери-бери, тери-бери, фук... Как ни суди, но это всего лишь чудачество, которое в другой обстановке могло бы показаться забавным и даже милым. Он, вроде, пьян. Лицо его серо, как лицо всякого глубоко нездорового человека, которого хмель уже не красит. Мундир неопрятен. Синий кружочек под Почетным легионом закапан салом. Глаза западают, как у гориллы...
Скрипнули тормоза.
Поезд дернулся и пошел. В плывущее окно заглянула стрелка, потом фонарь, обтаявшая свеча за чистым зеленым стеклом, рожок из меди, начищенный, как церковный подсвечник, лошадь, рогожные мешки стояком на телеге. Голоса в коридоре, удалившиеся было к тамбуру, снова приблизились к самому купе.
— Ты понимаешь? — говорил офицер в накинутом на голый торс светлом английском френче. — Мы ее ведем к проруби топить, а она смеется.
— Брось ты! — В шепоте верзилы восхищение и ужас.
— Честно. Мы ее ведем топить, а она смеется.
— Тронулась?
— Почему тронулась? Не верит. Думает, что разыгрываем. Дескать, за что ее топить, не красная, кругом хлопцы и все ее же кавалеры.
— Ну, а дальше?
— Поняла, конечно. — Рассказчик умолк, тронул струну, помычал без слов. — Мы ведь всегда так. Поймаем какую, потом, чтобы не болтала...
Савва Андреич вздрогнул.
— Это не задевает ваших принципов? — внятно спросил он Степанова.
— Задевает, конечно. — Степанов пожевал губами. — Но есть и объяснение — зов плоти, как известно, сильней Цезаря.
— Это хладнокровный убийца.
— Это храбрый офицер, господин художник.
— Тогда объяснимся, если позволите. — Савва Андреич медлит, как бы нащупывая под собой почву. — В вашем представлении я — презренный шпак. Навязанное вам багажное место. Тюк. Чемодан. Но я разочарую вас: я ношу звание... Я академик живописцев российских.
— Очень, очень приятно...
Из-под белых ресниц крутнула хвостом лукавая лисья почтительность.