Из бутылки забулькало.
Савва Андреич устало прикрыл веки и молча отодвинулся от столика.
— Что же осталось тогда осиротевшему гусару? — Укоризна в голосе Степанова была угрюмой. — Рискнуть в одиночку?
Он прикоснул свой стаканчик к неподнятому стаканчику художника и запрокинул голову.
— Видит бог, как я сопротивлялся! — пьяна хихикнул Степанов и, подойдя к окну, выставил руку. — Душно... А ведь вы красный! — Глаза его были колкими и трезвыми. — Академик российских живописцев. Бросьте, бросьте!
Погрозил, покачал пальцем.
— Баста! Больше не пью!
Бочком сел на свое место и прикрыл стаканчик ладонями.
— Хотите, я попотчую вас одной тайной? А?.. К озеру Балхаш, как известно, спадают семь рек. Семь молочных рек, и каждая в этих... в кисельных берегах. «Ты знаешь край, где все обильем дышит». Э, когда-то ваш п-покорный слуга, сын тайного советника и актрисы, был... да, был, — почти крикнул он, — первым учеником частного лицея. Блеф? В кадетском корпусе я восемь лет вел изящную словесность и, вестимо, ходил под ручку со всеми музами. Его высочество цесаревич Николай жал вот эту руку за бесподобный, как он выразился, урок о Хемницере и Крылове... Блеф? Так вот, тайна. Земля, которой управляют из Омска, не есть государство сильной личности. Это — бочка без обруча. Сильная же личность восходит над аркадией Семи рек... Ур-ррр-а-а но-овой империи!
Положив одну вытянутую ногу на другую, он сдернул сапог, выпутал ступню из портянки.
— Чертовски затекают ноги... Царь Борис. Слышите? В широком представлении это провонявший лошадью казачий офицер Анненков, тайно же... п-пока только тайно, царь Борис. Борис Во-ло-ди-ми-ро-вич!.. Впрочем, спать!
Укладываясь, он вдруг резко вздрогнул всей спиной и обернулся на художника.
— Стоп! С вашего лица стекает ирония, вы — красный. Красная сволочь! Да не пяльтесь на меня, как на помешанного. Помешанный? А ведь это мысль. Гм... Гениально! То, что мне пришло в голову, гениально. Я суну тебя в арестантский салон. Так и так. — Степанов наложил решеткой пальцы на пальцы. — И силой увезу к Анненкову. Польщенный визитом большевика, иерарх не преминет объехать с тобой империю и во всем тебя убедить. Больше! Ты получишь возможность требовать у него, у судьи, кары для подхорунжего Кузнецова. Он выслушает. И повесит... тебя. Тебя, слышь?! Он-то знает, почему Колчак, этот копеечный болванчик, проигрался впух-прах. Мало вешал! Верна?
Увезет, подумал старый художник. Увезет!
Мимо окна, по небесной сини, летели, роились, падали на землю красные шмели искр. Пахло колосниками, дымом и чем-то еще из невозвратного милого детства. Перед глазами художника возникла паровозная будка, кочегар у вздыхающей топки, подхорунжий с кольтом. Голубые ноги широко расставлены, на голой груди к поясу свисает на паутинке золотой осколок с пробитыми гвоздями ладонями Иисуса.
Увезет, повторил про себя художник.
В мире, где чужая смерть не была смертью, как, впрочем, и чужая жизнь не была жизнью, подобное насилие — не зло, а что-то вроде доброй скоморошьей проказы. За станцией Татарской теплушки и пульман сойдут с транссибирской колеи, чтобы повернуть к югу в направлении «джентльменской» державы царя Бориса. С этой минуты поезд побежит не к Омску, а от Омска, не приближаясь к нему, а удаляясь, и, таким образом, спасение Кафы, то, что стало смыслом его жизни, будет отменено, отставлено.
В то утро следственная комиссия отменила все свои заседания: тюрьма почему-то не выдавала арестантов. Возвращаясь в прокуратуру, Мышецкий решил побывать дома и остановил коляску у парадного подъезда.
За окнами кабинета лопотала береза, мигала на солнце тревожными мелкими листьями. Против сильного света листья были не зеленые, а черные и золотые, и Мышецкий припомнил вдруг университетскую рощу в Томске, себя, толпы друзей-студентов, рев нарочито низкими голосами, который лишь по недоразумению можно было принять за пение:
Стало хорошо и чуточку грустно.
Походил по кабинету.
Перебрал на столе сувенирные вещицы, книги, бумаги. Сел на стул, потом на качалку, под ласкающий солнечный ливень. Он уже давно не был в своем кабинете днем. Удивительно уютно здесь и покойно. Мир терзает война, нельзя сосчитать загубленные жизни, обыкновением стали крушения и катастрофы династий и режимов, грубеют нравы, подлость вознаграждается и правит, а вот этот крашеный ковыльный султан в бокале, это окно, эта пожухлая, древняя библия, колокольчик с ореховой рукояткой, карие очи с портрета, винчестер на стене, ковер, диван, скрип старой качалки — все это стоит в прошлом, в тишине и покое, исполнено доброты и человечности...