Далее в письме шел розовый сумбур о переменах в габсбургской Австро-Венгрии и назидательные советы «для себя и для близких». При этом оставалось неясным, следует ли причислять к близким пражское гнездо любящих рабов и их несравненного родителя.
Высокая задача служить человечеству суждена только избранным. Человечество огромно, загадочно, необъяснимо. Никто не знает, куда и зачем оно идет, да и идет ли оно куда-либо. Указывать ему путь могут лишь сильные духом и мыслью апостолы и гении. Поэтому исполняйте меньшую и посильную задачу, служите человечеству хотя бы в людях близких вам. Когда просят, дайте, когда стучатся, отворите. Верьте во что-нибудь прекрасное — в правду, идею, добро, бога. Твердая вера для человека — это то же, что небо для земли. Земля прекрасна, но красота ее померкла бы, если бы небо ушло.
Кафа понимала: перед нею письмо сестры. Но голос ее слышала плохо. Тон письма, слова и мысли были туманны.
Не преувеличивайте собственного гения, не заглядывайте в мир за чертою доступного. Помните, есть вещи и явления, которые навечно останутся за непроницаемой и таинственной завесой Природы. Сорвав завесу, вы рискуете не найти там ничего. И не потому, что там действительно нет ничего, а потому, что Тайна достойна Создателя и что нельзя безнаказанно вкушать от древа познания.
Что с нею, думала Кафа. Разочарование в любимом, в людях, в идее? «Исполняйте меньшую и посильную задачу». Нет, это не она! Бумага источала слабый запах духов, листки обегала вертлявая ниточка бирюзы. Что с нею, что с нею?
Я пишу за столом. На мне белая маркизетовая кофточка и ленточка-галстук цвета сочащейся мякоти граната. Узенькие цветные ленточки — это обязательное дополнение к нарядам всех модниц Праги. Отрезаю кусочек тебе на память и подшиваю, как видишь, к этой страничке. Я наивна и сентиментальна, как старая институтка, и чтобы окончательно уверить тебя в этом, посылаю еще и веточку кипариса, а также стихи модного пиита (русского, разумеется), которые, надеюсь, не успели еще попасться тебе на глаза. Стихи эти покажи Григу и передай, что многие меридианы, лежащие меж нами, позволяют мне открыться перед ним в самых глубоких чувствах, не предъявляя доказательств и объяснений. А ты не заругаешься?
Веточка кипариса не дошла, иссохла и стала пылью без запаха. А вот гранатовый лоскуток и стихи, отстуканные на отдельном листке заглавными буквами, оказались в целости. Только вот какой же это новомодный поэт, если перо его умолкло еще в прошлом веке? Да и стихи? Кафа помнила их наизусть.
Григ — это Григорий, конечно.
Он был соучеником Ольги, их общим другом, бывал в доме Батышевых, и, как выяснилось позже, каждая из сестер была полна к нему тайного чувства, скрываемого показной откровенностью и бог знает какими уловками. Разделенная любовь досталась Ольге. Но годы и дело, страстные годы и страстное дело часто разлучали их, и, конечно, там, в Праге, Таисия не знала, что письмо ее Кафа будет читать здесь, в тюремной камере, и что показать стихи Григорию она не сможет.
Указывая теперь на Григория и на эти строки, Таисия как бы говорила сестре: «Мне тяжко. Тяжко без вас, без России. Я одна».