Капельмейстер не вздымал черной руки.
Если теперь забежать несколько вперед и полюбопытствовать, чем же в последний раз книга истории отозвалась на две эти жизни, то здесь придется обойтись сущей малостью.
Окошечко под черным крестиком в газете «Казачья отвага».
В девятый день роковой кончины Юрия Николаевича Гикаева в Рождественской церкви будут отслужены: всенощное бдение 3 сентября ст. ст. в 6 часов вечера, литургия и панихида в 9 часов утра. О чем жена покойного извещает родных и знакомых.
И донесение казенного лица:
По словам лесного кондуктора, труп лежал на спине, а под ним замытый песком камень, к которому через шею и был привязан найденный. Лесной кондуктор железной лопатой отрубил бечеву и зарыл труп, положив камень на могилу. По обнаружении могилы она была раскрыта, и подхорунжий Лох похоронен как христианин.
Это из его стихов Вареньке, которые он писал в первые дни увлечения. Далекие земли тогда были дымкой воображения, поэтической фигурой, позволявшей предметней сказать о силе чувства. И только. А Варенька тогда могла лишь просить его быть всегда с нею. У ее ног, по выражению Глеба. Теперь же она сама пошла в далекие земли, не сказав ему об этом решении. И только в записке: я пла́чу и оставляю тебя.
Погруженный в свои думы, Мышецкий не понимал и не воспринимал того, что происходило в зале заседаний следственной комиссии. Он слышал звуки, жужжание судебного веретена, которое наматывало на себя длинную скучную серую нитку, слышал бубнящий голос подсудимого, жесткий и недовольный председательствующего. Секретарь что-то читал вслух, адвокат покашливал, конвойный, переступая, скрипел сапогами и гремел винтовкой. Все это было в другом мире и смысла не имело. Здесь, за пыльными стеклами дома, возвышенно называемого судебным храмом, прокурор судил не других, а себя. Да, он был нечеловечно жесток и несправедлив с Варенькой. «Иди!» Это последнее слово, которое он сказал ей. «Объясни отцу: мы уже чужие. Иди!» И она пошла. Пошла дальше той комнаты, где был ее отец, дальше России, и вот он одинок и неприкаян. Произошло что-то необъяснимо странное. Она жила в одном доме с ним, он видел ее каждый день, печальную, строгую, чужую. Он считал ее падшей и, кажется, презирал. Но вот ее не стало. Из дома ушла немилая, нежеланная, презираемая — и мир опустел, одиночество обступило его со всех сторон. Он увидел вдруг, что все люди, которых он встречает здесь, ничего не значат в его жизни и он им не нужен. Никто и не подумает сейчас развеять гнетущее его чувство заброшенности и одиночества. Где же его друзья? И кто они? Глотов? Благомыслов? Георгиевский? Или вон тот, что жужжит сейчас веретеном, вурдалак с темными блестящими губами? Нет, нет! Он один. Один в стране равнодушных. И странно, что он с ними прядет одну длинную серую нитку, называя себя сторонником и даже выразителем одной, общей идеи. Какой же, однако?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Господин прокурор! Ваши вопросы подсудимому.
МЫШЕЦКИЙ: Вопросов не имею.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Не желает ли сторона обвинения выяснить у подсудимого мотивы, по которым он столь неосмотрительно отказался от собственных признаний у господина следователя?
МЫШЕЦКИЙ (резко): Вопросов не имею.
Мышецкий извлек из портфеля густо исписанный двойной лист бумаги, озаглавленный: «Философский экспромт», и стал читать. Это было студенческое сочинение Кафы, запрошенное Глотовым из Томского университета в надежде получить еще одно доказательство ее крамольного умонастроения, но опоздавшее ко дню суда.
Будьте правдивы с людьми, но не до жестокости. Себе же старайтесь говорить только правду. Даже жестокую. Путеводных огней мало, и если сбился с дороги, признайся.
Наивные поучения девчонки, обращенные к человечеству. Философский экспромт. Наверно, профессор, поднявшись на трибуну, отменил свою лекцию и потребовал: пишите. Перед вами весь род людской, вы на вершине мира и мудрости, вы оракулы и предтечи.
Сквозь монотонную тянучку судебного диалога к нему пробивался ее голос из прошлого, ее и... Вареньки. Как удивительно похожи эти две женщины. В который уже раз приходит ему в голову нелепая мысль о том, что Кафа и Варенька — это одна сущность, один человек. В тоне философских поучений, в их наполненности живым сильным чувством он видит что-то общее с последним письмом жены: ты обидел меня подозрением и еще больше тем, что не захотел объясниться с «падшей». Кафа писала намного раньше. Стояла на крыше мира и наставляла весь мир. А получилось письмо к нему: путеводных огней мало, если сбился с дороги, признайся. И слова Кафы, и слова Вареньки были его трагедией, и, наверно, оттого в них звучал один и тот же голос.