— Значит, ему еще предстоит родиться? А вот для вашей сестры он родился лет двадцать назад.
— Я уже сказала: все уточнения — в Праге.
Движением манипулятора Лох мгновенно раскрыл какую-то книжицу с набитым на обложке шестиконечным золотым крестиком, выхватив ее прямо из воздуха.
— Это Григ? — спросил он.
В книжице меж листов старой церковно-славянской печати лежал снимок Григория.
— Вы сказали — да, — учтиво и благодарно поклонился Лох в следующее мгновенье. — Спасибо. Спасибо за честное свидетельство.
— Ну, ну, цыц! — прикрикнула Кафа. — Лицо и снимок я никогда не видела. Повторяю, лицо и снимок я никогда...
— Благодарствую. Вы сказали — да.
— Бедняжка! Его одолевают кошмары.
— Благодарствую! Милейшая, несравненная. Благодарствую!
— Савватеев!
В притворе двери увиделась толстая ладонь на прижатой к бедру шашке.
— Сходи-ка, братец, за санитаром! — распорядилась Кафа хлестким командным голосом. — Подхорунжий спятил!
Потом она долго лежала ничком.
Неостановимо кровоточил разбитый рот. Голова гудела, как чугунная.
Кашляла.
Пыталась сплюнуть забившее рот вязкое и соленое, но сил для этого не хватало.
Григорий жив, думала она.
Его ищут, он жив.
Мертвых не ищут.
Письма в камере она не нашла.
Неужели померещилось?
Нет, конечно.
«Мой милый, мой добрый Олень!»
А дальше? Что же было за этими словами? Строка о Григе, обращенная в юность? А еще?
Черное, черное небо. Ни звезд, ни глубины небесного чертога. И такая же под ним черная река — смутная прорва тьмы, без полутонов, без линий.
С яра на сотни верст неумолчно шумит крупный, совсем уже старый лес, видевший здесь и струги Ермака, и беспорядочные огнища хана Кучума. На каланче за пристанской часовенкой полупьяный звонарь бьет часы, засыпает после удара и бьет снова. А под яром хлюпает, угрюмо ворочается сонная волна, поскрипывают черемуховые уключины, а где-то в стороне гармонь и голос ведут печальное и гордое:
Но вот над тесовым шатром пристани, чем-то напоминающим базарную важню, загорелся фонарь, и тогда с причальной баржи ему ответно посиял козырек стражника, увиделась его чугуноподобная фигура, чья-то лошадь, уздечка в пунктирах красной меди, два паренька в домотканых азямах, а у подножья яра завалы хвороста, окатанные пенным кружевом.
Пароход «Святитель Иннокентий», весь в огнях, подваливал к пристани мягким крадущимся плавом. Будто заигрывая, толкнул боком баржу-чернушку и, кажется, сказал положенную для этого любезность. «Ну чо ты! Места нет, чо ли?» — огрызнулась чернушка и, в свою очередь, толкнула «Святителя».
Григорий с гармошкой на заплечном ремне обошел стражника и прыгнул на борт, остановился, соображая, куда двинуться дальше. С борта на причальную баржу въехал на веревке новенький трап, и тогда парни в азямах, ласково похлопывая жеребца-красавца, тпрукая и понося друг друга, двинулись на пароход. Жеребец сек трап копытами, нервно вскидывал в небо сухую красивую голову, фыркал, щерил зубы. Глаза его горели гордым негодованием.
Хватая поручни рывками, из преисподней «Святителя» выбрался кочегар и, обтирая паклей замасленные пальцы, подошел к Григорию.
— Погодаев? — спросил он.
— Определил по гармошке? — в свою очередь, спросил Григорий и улыбнулся.
— Словом, как примем чалки, ныряй в трюм. — Кочегар глянул на стражника, который все еще стоял, как памятник, не меняя ни позы, ни места. — Спроси у ребят, какая койка Ивана, и кимарь до петухов.
Кочегар тут же повернулся и с грохотом съехал вниз.
После второго побега Григорий попал в Новониколаевск и получил через подпольщиков фальшивку такого содержания:
Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего г-н Ершов Сергей Петрович, мещанин города Новониколаевска, согласно пункту 4 приложения к статье 46 Устава торгового, испросил и утвердился в правах владельца велосипедно-моторной мастерской, зарегистрированной нами как коммерческое заведение V класса, под названием «Колесо». Ершов С. П. следует в г. Иркутск по делам своего заведения. Установленный для удостоверений данного вида гербовый сбор взыскан.
Удостоверение было надежным. Его подписал тот, кто по должности подписывал такие бумаги — хотя и не утруждал себя задачей прочесть то, что подписывал, — а на опущенном вниз мышином хвостике его подписи стояла настоящая печать. Хуже обстояло дело с паспортом. Это была полная фальшивка. И голубое двуглавие орла, и реквизит, и подпись родились в паспортном отделе подпольщиков.