— Вы же, господин штаб-ротмистр, — сказал он Годлевскому, — побудьте пока в приемной. Генерал пригласит вас вслед за подхорунжим. Честь имею.
Выйдя от генерала, господин Лох подтянул почему-то голенища, расстегнул крючки на вороте и, заметив у окна пана Годлевского, подошел к нему развинченной и виноватой походкой.
— Не вздумайте спорить! — предостерег он, обнимая Годлевского за плечи. — Генерал переживает мнимую утрату вашей преданности. Ну, с богом!
Китайские усики дрогнули, желая открыть ободряющую улыбку, но улыбки не получилось.
Годлевский нажал на ручку.
Как всегда, он вошел бесшумно и остановился у входа. Зеленого стекла колпак упирался в навершие стола потоками света, поблескивали газыри и Георгий на чесучовой груди генерала. Его геометрический нос — такой же зеленый, как лампа, — казался длиннее обычного.
— Маленькая формальность! — сказал Гикаев без волнения и, подняв на вошедшего маузер, выстрелил, не целясь.
Годлевский увидел, как в зеленом дыму проступил на миг желто-черный шар молнии, чиркнул перед глазами длинный сомкнутый рот, дрогнула отброшенная выстрелом рука, и, поняв, что пуля его не задела, быстро, без суеты, зашел за громоздкую тушу старого беккеровского рояля.
— Не смейте расстегивать кобуры! К столу! — приказал Гикаев. — Р-раз!
Зрачок маузера глядел в лицо штаб-ротмистру и разрастался в тучу мрака.
— Два!
Годлевский вышел из-за беккера.
Прошел к столу.
Сел.
— Застегните кобуру! — потребовал Гикаев и, выдвинув ящик стола, положил в него маузер. — Достойно сожаления, что молодой воин первой в России демократии решается поднять руку на военачальника, открывшего ему путь к блистательной карьере.
Щека дернулась, глаза оделись горячечным блеском.
Ящик остался открытым.
— Я хотел вас убить. И убью. Повторите приказание.
— Какое, господин генерал?
— Повторите приказание!..
— По прибытии в тюрьму... распорядиться о выводе Кафы из тюрьмы в тюремную контору... и подготовить к допросу.
— Где?
— В тюрьме, господин генерал.
Штаб-ротмистр застегнул на кобуре пуговку, не выдавая при этом какого-либо волнения. Генерал между тем не торопился с продолжением диалога. Истина должна прорасти и утвердиться: он не посылал Годлевского за Кафой, Годлевскому предписывалось ждать своего генерала в тюрьме.
— Н-ну-с! — подстегнул он через минуту.
— Французы, как я знал, должны были начать свои стрельбы через город. Я ждал их с минуты на минуту. И боясь, что это может возбудить нездоровые эксцессы среди рабочих и сделать небезопасным ваше движение к тюрьме...
— Вы повезли Кафу ко мне? Болтовня! — Гикаев протянул руку. — Печать!
Замшевая торбочка с печатью перешла в руки генерала.
— Зачем вы ее брали с собой? Самовозвеличиться в глазах дежурного, завладеть Кафой и потом передать Кафу красным?
— Где этому доказательства, генерал?
— Вопросы задаю я.
— Простите, господин генерал. Но даже самые строгие законы признают за подчиненным право на одно требование к начальнику.
— Разъяснить обвинение? В нашем случае оно очевидно. Кстати, подхорунжий Лох подозревает, что Кафа следовала с вами без наручников.
Это была ловушка. Годлевский понимал, что Лох не высказывал подозрений, Лох утверждал. Он видел Кафу без наручников и утверждал, что видел ее без наручников. Картина, которую он живописал Гикаеву, очевидно, была так достоверна и потрясающа, что генерал встретил его выстрелом. Даже если допустить, что миссией маузера было желание возбудить страх и тем создать атмосферу поднятых рук и раскаяния, — то и такая, по-своему чрезвычайная, мера могла быть вызвана лишь фактами, а не предположениями. «Лох подозревает». Гикаев ждет, как он, Годлевский, отнесется к этой его неправде.
— Господин подхорунжий неоткровенен, — сказал Годлевский. — Он превосходно видел, что Кафа действительно была без наручников. Я снял их в пути. Позволю себе утверждать, это чистое джентльменство, фамильная особенность рода Годлевских. Не совсем уместная здесь, но... Я осуждаю себя, господин генерал.
— Рядом с переездом стоял паровоз, верно?
— Так точно, господин генерал.
— С него сошли люди?
— Возможно. Правда, я видел только людей Лоха.
— Только людей Лоха, — повторил генерал и пододвинул лампу к Годлевскому.
Сияние облило руки штаб-ротмистра, его очень бледное лицо, желваки на скулах. Чесучовая же грудь генерала, серебряные рядки газырей, «георгий» отошли в тень. Лицо его теперь виделось смутно, было такое впечатление, будто он ушел в засаду.