Багет. Но кто в этом багете? Ты сам? Мадонна, ромашковый луг император, прачка?
Только пятно! Сивое месиво чего-то.
Да, кто в этом багете? Ты чиркнул спичкой. Узенькая дощечка. И вязью царского писаря — «Годлевский».
А в раме? В раме туман. Ту-ман.
Что я знаю о нем?
«Тот, кого вы считаете Годлевским, не Годлевский. Не пан. Это инкогнито в красном».
Если бы тут была крупица правды, она бы так не сказала. Она слишком умна, чтобы поставить своего единомышленника над пропастью. Потом, всякая женщина суеверна, опаслива в малом. Для подобной шутки нужен игрок, характер игрока, изощренного в риске.
Нет, Годлевский наш. На-аш, на-аш!
«Фиат» обежал круглое, как блюдце, Монашье озеро и полез на насыпь. Гикаев глядел на широко открывшееся небо, на облака и уже думал, что Годлевский не Годлевский. Кафа сказала слишком много слов. Ни одно из них не доказывало измены Годлевского, напротив, все слова доказывали обратное, но именно это, старание доказать и доказывание, — изобличало ее в неправде. На суде она почти не говорила. Тут же — длиннейшие тирады, очевидно, заранее сплетенные в затейливые кружева, чтобы прикрыть истину. А если это оговор? «Я ненавижу Годлевского с не меньшим чувством, чем вас». Если правда в этом, именно в этом? Дьявольская игра на психологии, желание посеять подозрительность, чувство навязчивое, безысходное, как тоска, и казнить одного врага руками другого. Она ведь так и сказала. Это ее слова.
Городища многолики и многоязычны. Улицы этого маленького городка, базар, лавки, цирк, иллюзион, вокзал, заведение «Под золотым орлом» и даже скит и церковь то и дело слышат чужую речь, видят чужое оружие, ордена, погоны, кокарды. По численности союзнических войск городищенский гарнизон был одно время третьим в белой империи после Омска и Иркутска. При назначении на должность Гикаев был принят военным министром и получил впечатляющее напутствие:
— Главное ваше назначение — дипломатия. Запомните! Никаких расправ над солдатами союзников! Что бы эти солдаты ни делали, ноль внимания. Ни французы, ни чехи, ни англичане, никто из союзников не подчиняется вам, и каждый враждует друг с другом. И слава богу! Что же касается красных, то здесь ваш маузер стреляет без оглядки на богиню правосудия.
Ему было позволено не спеша сколотить крепкое управление, по преимуществу из «высокоинтеллигентных офицеров» (выражение министра), частью способных изъясняться с французами по-французски, с англичанами по-английски. Гикаев хорошо усвоил министерское напутствие и прямо стрелял только в красных. Его хвалили. Он был пожалован орденом святого Владимира 2-й степени с мечами и бантом, потом французским орденом Почетного легиона. Измена Годлевского могла превратить все это в труху. Мир полон завистников! Может, прогнать его в три шеи и поставить точку? А если это темная личность и правда о нем станет явью в другом месте? Допрос Кафы не прояснил ни одной позиции. Чем же тогда поможет Мадам Причеши, если бы она даже и подтвердила то единственное, что она может знать?
На этот раз Мадам Причеши конвоировал гимназист-новобранец с так называемым медвежьим пистолетом на ляжке. По-видимому, он нацепил его впервые. Пистолет был пушечных размеров, имел два ствола, один над другим, складной кинжал, романтические очертания. От него веяло стариной, костром бивуака, охотой, пуншем, дуэлью, а следовательно, и любовными приключениями. И, видимо, потому владелец его был нескрываемо счастлив и болтал без умолку. Не прилагая усилий, Мадам Причеши узнала, что ей предстоит свидание с начальником гарнизона, и пыталась представить, каким оно будет. О цели вызова она догадывалась.
Из коридора, мрачного как железнодорожный тоннель, она вошла в большую, довольно светлую комнату, за пыльными стеклами которой плавилось полуденное солнце августа.
Конвойный остался за дверью.
— Прошу садиться! — пригласил Гикаев, и она увидела его геометрический нос в кресле начальника тюрьмы.
Нос качнулся, подчеркивая генеральскую предупредительность.
— Разговор предстоит не из приятных, — предупредил Гикаев. — Впрочем, все зависит от вашего благоразумия.
— Могу ли поклянчить папироску, господин генерал? — спросила она вместо ответа и сделала губами виноватое колечко.
Не сердитесь, генерал, сказало колечко.
Угнув голову, Гикаев молча придвинул к ней раскрытый портсигар. Пальчики достали из-под резинки толстую папиросу с золотым ободочком на мундштуке и недоуменно повертели ее, поскольку она была слишком роскошна и источала аромат, теперь уже всеми забытый. Прочитавши на мундштуке торговый знак знаменитой фирмы, Мадам Причеши удивленно рассмеялась: