— Учусь, господин генерал.
— Черт знает что! — Гикаев раздраженно швырнул на стол зажигалку и сел боком к Мадам, как бы выбирая позицию для атаки. — Вам возвращается свобода и честное имя. Поймите. Никого не удивит, если уже сегодня вы войдете в зал офицерского собрания на правах первой гостьи. Военная среда не только примет вас, но и выкажет вам самое щедрое сочувствие. Но чем платите вы?
— Хорошо. Спрашивайте.
— Вы наша, только наша! — поставил Гикаев точку и умолк.
Спрашивать он не спешил.
— Видите ли... — Гикаев задумался. — Вы большая умница и, полагаю, отметили про себя одно странное, несомненно странное обстоятельство: наш разговор чем-то напоминает криминальный допрос. Но вот веду его я. Не юрист, не служитель права, а лицо сугубо военное. И здесь, я почти уверен, вы уже ответили себе твердо и недвусмысленно: показания ваши настолько важны, что я хотел бы получить их из первых рук и всего лишь при одном свидетеле, прибывшем, кстати сказать, из ставки верховного. Что же касается вопросов, то их я уже поставил.
— Я должна ответить по-другому?
— Воля ваша, но прежде... Все мы люди, все мы человеки... Это, разумеется, праздное любопытство... — Гикаев медлил, давая понять, что он колеблется. — Только по-честному, в тех выражениях, которые вы слышали...
— Понимаю, вам любопытно, какими словами поносила вас Кафа. Лучше не вспоминать.
— Ну, а что она говорила, скажем, о Глотове, о Годлевском?
Наконец-то родился вопрос, ради которого генерал прибыл в тюрьму.
Глаза генерала наполнились той мреющей заволокой, за которой, как знали подчиненное, крылось зоркое, чуткое, подстерегающее коварство.
Дрогнет ли Мадам, услышав имя Годлевского, сфальшивит ли, выдаст ли себя? Меморандум Благомыслова утверждал, что она передала Кафе что-то тайное. Но что именно? Если Годлевский продался — а он конечно же продался, — тогда предметом разговора Мадам и Кафы мог быть только побег. Замысел побега.
Нет, не дрогнула!
— Вы, конечно, знаете и Глотова, и...
— К примеру, с Годлевским я танцевала... Ничего.
И так как генерал умолк, а глаза его ждали, обволакивая ее атмосферой обожания, неотвязного, как сон, она почувствовала себя болтливой.
— Потом мы стояли в темном коридоре, — говорила она. — Какая-то бутафория, драные кресла, пахнет мышами. Он дурачился, китайской спичкой рисовал у меня на ладони луну, говорил, что без луны нет любви... Мальчишка!
Какие-то мгновения Гикаев думал, что подробности, в которые пустилась Мадам, говорят о ее волнении, что она раскрывает их над собой, как зонтик в дождь, прячется и, следовательно, выдает себя, но проходила минута, другая, и он начинал понимать, что это не хитрость, не уловка, а свойство натуры и что о побеге, затеянном Годлевским, она знает не больше, чем он сам.
Уже вскоре городищенцы отметили, что безусые офицерики, как, впрочем, и их собратья с наивным шнурочком над верхней губой, а иногда и украшенные шрамами, заматерелые рубаки, почему-то стали находить причины, чтобы лишний раз поторчать в канцелярии начальника гарнизона. Может, потому, что в этом прокуренном, неприветливом заведении с тяжелыми табуретами, с завалами пыльных папок на зарешеченных окнах теперь как-то веселей и призывней стрекотала машинка, ибо сидела за нею не древняя дама в буклях, а нечто волшебное и обольстительное, с пышным облаком волос цвета пламенеющей рябины.
Вот только что она отстукала слово «приказ». Проследим за ее пальчиками, так как любопытно, что именно подпишет сегодня генерал, так и не нашедший концов загадочного происшествия у шлагбаума.
Итак:
«Состоящий при мне офицер для поручений штаб-ротмистр Годлевский Павел Владимирович откомандировывается в распоряжение начальника 11-го Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона для дальнейшего прохождения службы».
Что ж, эту дорогу хиромант Никодимов предсказывал Годлевскому еще третьего дня, так как знал Гикаева за человека, наделенного весьма странной интуицией, нередко заменявшей ему здравый смысл и даже факты.
— Вы большевик? — спросил художник Чаныгина, не поднимаясь с покрытой половиком табуретки, и прищурился.
— Представитель стачкома. В городе забастовка.
— Хорошо вытверженный урок. — Художник досадливо покрутил шеей. — Я никого не выдаю и не продаю. Резонно представиться с подобающей откровенностью! — И тут же, переходя на тон отвлеченного размышления и как бы отключаясь из разговора: — Большевики убили царя.