– Нет. Только тебе.
– Но ведь это твоя работа.
– Значит, это не ты видел меня сегодня утром?
– Я! – испуганно произнес Д. Саут. – Только я!
– Тогда какая разница, что было вчера, – устало сказала она.
В зале появился человек во фраке.
– Нам надо переодеться, – сказала она, словно извиняясь.
Д. Саут провел рукой по ее прямым волосам.
– Ты вернешься?
– Я никуда не денусь до самого конца.
Он закрыл глаза.
Ему вдруг захотелось, чтобы этот вечер, его финальный вечер, не кончался. В последние годы он все чаще и чаще пытался представить себе свой последний момент. Свою последнюю кровать, последнюю рюмку, последнюю женщину… Он видел себя усталым и старым, недопившим последний стакан, недотронувшимся до последней женщины, обессилено падающим на последнюю гостиничную кровать, запутавшимся в сумеречном лабиринте угасающего сознания. Но он и не предполагал, что последний вечер принесет ему столько облегчения, столько невероятного блаженства, столько желания продлить этот последний вечер до бесконечности. И Д. Саут просто физически ощутил то самое вселенское равновесие, по которому все минусы в конце концов обязательно соберутся в одной чаше весов, а все плюсы – в другой. И ни одна чаша не будет перевешивать. Это закон. Его жизнь тоже разместилась в двух чашах. В одной – сегодняшний вечер, в другой – все остальное. И еще он почувствовал, что первая чаша начинает переполняться и что в его силах не явиться утром к З. Гроунду и превратить, таким образом, свой последний вечер в первый.
Ее пальцы осторожно дотронулись до его лба. Д. Саут открыл глаза. Она была рядом. Во всем черном. Он опустился на колени и положил свою голову в ее прохладные, пахнущие морем ладони. Старый генерал мирно дремал на коленях сухой длинной старухи. Негритянка в шортах извивалась в танце на столе, а молодой бизнесмен смотрел на нее вялым взглядом и безразлично похлопывал в такт музыке. Широкоплечий узкотазый красавец с пробором играл мускулатурой. Горбунья с ярко напомаженным ртом раздевалась. Голый подросток рыдал на плече коммивояжера, а невзрачная девушка в очках вульгарно хохотала, увлекая куда-то толстого майора.
– Я хотел завтра улететь, – проговорил Д. Саут.
– Пойдешь со мной? – спросила она и сделала движение головой в розовую глубину зала.
– Нет. Ты пойдешь со мной, – твердо сказал он.
Чаша последнего его вечера перевесила.
– Куда?
– Куда угодно. Не знаю. Мы будем идти, пока не останемся одни, и тогда остановимся и никуда больше не пойдем.
– Это невозможно. У меня контракт.
– Я все оплачу. Ты знаешь, сколько у меня? 6000 фл.
Он допил «верблюд».
– Меня не отпустят.
– Тогда ты уйдешь сама.
– А ты?
– Я буду тебя ждать. В шесть утра у старой церкви на площади.
– Я не доживу до этого. Идем со мной. Сейчас.
И она повела Д. Саута за руку в розовую глубину зала.
Ему показалось, что прошла целая вечность, когда он снова появился в зале, легкий и опьяненный. Он подошел к человеку во фраке.
– Она уйдет со мной, – сказал он.
– До закрытия, куда угодно, – ответил человек во фраке и усмехнулся.
– Навсегда, – жестко произнес Д. Саут. – Я за все заплачу.
– Естественно, – сказал человек во фраке. – Но не за нее. Ваша мечта – наша собственность. Вы уйдете, – он нажал на слово «уйдете», —
а на вашем месте завтра окажется другой человек, и ему тоже захочется прикоснуться к своей мечте. Так что не тратьте время. Его уже не так много у вас осталось.
И он понимающе подмигнул Д. Сауту.
И тогда Д. Саут ударил его левой прямо в переносицу. Пока человек во фраке опрокидывал своим телом столик и делал попытки встать на ноги, Д. Саут заметил, как в зал вбежали трое крепко скроенных молодых людей, и понял, что сейчас ему придется туго. Он сбросил китель и встретил первого кинувшегося на него ударом в солнечное сплетение. Тот осел, и в то же мгновение Д. Саут совершенно инстинктивно отпрыгнул в сторону. Тяжелая каучуковая дубина, предназначенная для его головы, со свистом опустилась на столик, расколов его надвое. И второй, не сохранив равновесия, оказался на полу, лицом книзу. Кованый башмак Д. Саута заставил его оставаться в этой позе. Третий просто выстрелил в Д. Саута, но пуля ушла в потолок, потому что элегантный официант, который обслуживал его, резко в момент выстрела поднял руку стрелявшего.
Стало тихо. Посетители продолжали сидеть с тем же странным отсутствующим видом, как будто ничего не произошло. Тихо играло трио.
– Вы устали, Д. Саут, – спокойно произнес элегантный официант. – Я провожу вас наверх, где вы выспитесь.
И тут только Д. Саут почувствовал, что он действительно устал и страшно опьянел. Сердце бухало контрабасом, в ушах шумели щетки ударника, и мысли разлетались пассажами пианиста. Руки и ноги его стали ватными, и, поддерживаемый элегантным официантом, он послушной собакой поплелся куда-то наверх.
– Вам придется выполнить одну маленькую формальность, – сказал элегантный официант, когда они поднялись в комнату, предназначенную для ночлега.
И он положил перед Д. Саутом большую книгу в черном кожаном переплете с золотым тиснением.
– Зачем? – промычал Д. Саут и оттолкнул от себя черную книгу, которая почему-то вызвала у него прилив холодного липкого ужаса.
– Для коллекции, – сказал элегантный официант. – Не будьте ребенком. Оставьте здесь ваше имя и дату посещения.
И он раскрыл перед ним книгу.
Д. Саут боязливо перелистал несколько страниц и вдруг увидел знакомое имя, выведенное знакомым до мельчайших закорючек почерком. Д. Саут судорожно проглотил слюну. На шестой строчке сверху стояла подпись: «П. Карри», оставленная, вне всякого сомнения, им самим. Рядом стояла дата. 4 марта. Двенадцать лет назад. Д. Саут захлопнул книгу и испуганно взглянул на официанта. Тот оставался в прежней позе молчаливого ожидания. Тогда, движимый жутким предчувствием, Д. Саут снова стал листать книгу, пока не увидел аккуратно выведенные имена своих родителей. Дата посещения точно соответствовала дню знаменитого урагана…