– Нет, у нее еще хуже: она хочет уехать… – раз начала, то надо продолжать, подумала я.
– Это почти одно и то же. Я скорее умру, чем решусь на то, чтобы повторить подвиг тех, кто вплавь бежит с острова. Я не знаю, что со мной будет, Марсела… Но, Map, я хочу стать актрисой или искусствоведом, а не врачом или учительницей! Вот мой старикан работает в Министерстве образования, так знаешь, сколько в этом году будет выделено мест для художественных специальностей? Ни одного. Даже для журналистики, которая вместе с правом вообще недоступна. А журналистика – это, по крайней мере, близко к моему призванию. Вот быть врачом или учителем – всегда пожалуйста.
– Поступишь сначала на то, что есть, а на следующий год переведешься туда, где тебе нравится. Так сделала моя соседка, – попыталась я обнадежить подругу.
– Тогда, скажи, какого черта я парилась на полях? Разве они не говорили, что те, кто помогает в сельскохозяйственных работах, гарантированно поступят в университет на все, что пожелают? Знай я это, я бы сделала как Кармен Лауренсио, плевать на все, корочки врача – так корочки врача! И она не умирала в картофельной борозде, не грузила ящики с помидорами, не полола, не истирала себе руки в мозоли, не горбатилась на уборке табака! А сейчас получается, что я пахала просто так. Но я не собираюсь поступать в университет, пусть слышат это. ЕСЛИ ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ПОСТУПИЛА, ТО Я ПОСТУПАТЬ НЕ БУДУ! – заорала она в сторону дома своих родителей.
– Они не виноваты, – я попыталась унять ее гнев.
– Что «не виноваты»? И какого хрена мой отец работает там заместителем министра, он что, стены там красит? Я уже сказала ему, что больше не учусь и мне начхать на экзамены, и пусть взятки дают, если уж стране так нужны врачи и учителя! Черт, неужели нация уже на грани: одиннадцать миллионов безграмотных и больных! Стране нужны и артисты тоже, да пошли все они в задницу, здесь ничего не изменится! Скажи, и чья здесь вина? Только не говори, что во всем виноват империализм. Ведь я хочу быть актрисой, великой актрисой, и при чем здесь империализм! Или желание стать актрисой это проимпериалистическое желание? Кончится тем, что я буду восхищаться империализмом! Сколько значения ему все придают, должно же быть в нем хоть что-то хорошее!
– Не говори так, умоляю тебя, ради твоей мамочки. Конечно, я понимаю тебя, потому что со мной то же самое: я все меньше разбираюсь в происходящем и мне тоже все становится безразличным. Моя тетя говорит, что это возрастное, что это пройдет.
– Map, честно говоря, я думала, ты умнее.
– Перестань меня оскорблять. Я пришла за помощью, и если ты не можешь помочь мне, то не морочь мне голову. Ссориться с тобой я не хочу.
Ана отвернулась, уткнувшись лицом в подушку на своем матрасе – матрас на полу, вот и вся ее кровать, – и зашлась в бесшумном плаче. Я придвинулась к ней, погладила по спине, спросила, не хочет ли она воды, Ана отрицательно мотнула головой. Я опять затрещала как сорока, только бы успокоить ее, только бы прекратить этот приступ плача:
– Знаешь, в ту вечеринку, у Монги… Я не рассказала тебе всего. Когда меня на лестнице трахал тот солдатик, к нам вдруг подошел еще кто-то, третий, я не разглядела кто, потому что было темно. А потом пришла девчонка. Это была Мина-из-Какашек, ее-то я узнала по дыханию, по ее одышке. Тот, третий, придвинул ее ко мне, она не сопротивлялась и поцеловала меня в губы…
Ана села на постели, скрестив ноги, как это делают буддисты, обняла подушку, губки еще подрагивали от плача. Еще мгновение – и они растянулись в улыбке, а улыбка взорвалась смехом. Она не могла выговорить ни единого слова – только смеялась, откинувшись на спину, дрыгая ногами.
– Поверить не могу, нет, не могу в это поверить! – долго веселилась она. – Уж не собираешься ли ты предложить и мне стать твоей любовницей? Ну, и ты ответила ей тем же?
– Нет, я слишком нервничала и даже не кончила. Я ждала чего-то более романтичного. А потом меня поимели в зад, мне было ужасно больно.
– И ты дала ему, не зная, кто он? Я не повернусь задницей, милая моя, как бы не так. По-моему, тот, кого привлекает мой зад, должен иметь в своем арсенале что-то более изысканное. Ведь это же больно. Кроме того, можешь заработать геморрой, предупреждаю. А они после этого никогда не захотят тебя иметь спереди. Сфинктер более узкий, и это доставляет им ужасное удовольствие.
Вдруг за стеной раздался страшный грохот упавшего на каменный пол тела, а вслед за ним послышался стон. Ана вяло показала на верх стены: кирпичная кладка не доходила до потолка.
– Ну вот, опять она лезет туда, куда никто не просит. Гляди, длинный нос, придет время и сдадут тебя в дом престарелых, а там можешь и не мечтать, что тебе будут давать сахара столько, сколько дают здесь! Это моя бабка, она шпионит.