— Понятно. А в самом подземном городе, что чувствовал?
— Ничего особенного. Но когда Граница открылась, то шандарахнуло по мозгам знатно. На минуту причудилось, будто бы в ином мире оказался. Но всё быстро прошло.
— Почему этого ни в одном рапорте не изложил?
— Сначала не придал значения. А потом уже, когда понял, что со мной что-то не так, побоялся. Очень уж не хочется на костре поджариваться. Пытаюсь разобраться сам с необъяснимым, чтобы вылечиться, но пока не получается.
— Ох, молодёжь… — вздохнула Ярина. — Всё сами, всё сами. Нет, чтобы башкой дурной подумать и к старшим за советом прийти.
— А к кому идти? К Аничкову? Он и без этого чуть всех собак на меня не повесил. Или объявление в газете дать стоило? Мол, так вот и так! Родион Булатов ищет специалиста, способного понять, что с ним случилось во время засекреченного Размытия Границы.
— Тоже верно, — кивнула ведьма. — Тут нужно знать, к кому идти.
— К вам, например?
— А больше не к кому. Остальные слишком глупы и слабы, чтобы с моим опытом тягаться. Ладно. Пока живи. Подумаю, чем помочь смогу. Мальчишка ты, оказывается, геройский местами. Да и не лопух, как остальные студентики.
— Может, — предложил я собственные мысли, — раз вы говорите, что во мне чужая энергия имеется, просто взять и обнулиться до полного выгорания Дара?
— И что тебе это даст?
— Новую в себя постепенно набирать буду.
— Не пойдёт, Родя. Не сможешь ты, выгоревший, ничего в себя впитать. Так и останешься простолюдином.
— Да хоть так, если вариантов нет. Уж всяко лучше ликвидации.
— Теперь вижу, что переживаешь и не по злому умыслу в тварь превращаешься. Но простолюдином ведь тоже долго не протянешь. Либо с ума постепенно сходить будешь, либо опять всякой дряни нахватаешься. Думаю, что последнее вернее будет, раз связь с Преисподней имеешь.
— А почему нельзя человеческую энергию в себя вобрать?
— А потому что просто так, как я сегодня вас прокачивала, не получится с выгоревшим Даром. Есть, конечно, вариантики, но они уже к некромантии относятся, и без убийств одарённых не обойтись. А за это опять каторга светит.
— Тогда, — продолжил я просвещаться, — можно ведь сделать какую-нибудь привязку к душе одарённого? Потом через этот канал и прокачаюсь.
— Умный больно?
— Местами больно, а местами щекотно.
— Поняла. Ещё и шут гороховый. Только вот смеяться что-то не хочется. Ты хоть примерно представляешь, что такое привязка через душу? Её можно сравнить с рабством. На такое ни один одарённый не пойдёт, как только узнает обо всех побочных проявлениях. Ведь либо ты, либо этот благородный идиот станет хозяином, приказы которого ослушаться практически невозможно. И смерть хозяина подразумевает гибель раба.
Готов каждую минуту ожидать, что твой спаситель случайно шею себе свернёт, отправив вас обоих в могилу? Представь: идёшь ты весь такой нарядный, девушку под ручку ведёшь. И вдруг — хлобысь! — падаешь на мостовую бездыханный. Лежишь, язык высунув, в обмоченных после смертушки штанах. Девка орёт благим матом, народ кучкуется. Но тебе уже всё равно. Закончилась и жизнь, и свиданка!
— Ну…
— Не нукай! По глазам вижу, что не готов! — припечатал Ярина. — Влип ты, Булатов, по самые помидорки. Хотя задачка интересная. Давненько я с такими сложностями не сталкивалась. Иди с глаз долой. Думать буду. Как надумаю — вызову. И пока на мои занятия не приходи. Я тут людей энергией прокачиваю, а не всяких уродцев вроде тебя. Понял?
— Да чего уж тут не понять. Единственное, что-то мне с трудом верится, будто бы без артефактов прокачку устраиваете. Но ни одного из них не вижу.
— И не увидишь. Я сама артефактом являюсь, — пояснила старуха.
— Это как? — удивился я.
— А вот так. Я ж ещё прошлое Великое Размытие застала. С самим тогдашним императором против Тёмного Князя стояла. Ох, и навалял он нам сперва!
— Император?
— Дурень! Тёмный Князь. Но мы, как только в единое целое соединились, тоже показать себя смогли во всей красе и загнобили супостата. Правда, из дюжины лишь трое выжили. Сам император, Мишка Старыгин да я. Государя нашего бог миловал, а вот Мишка через год помер от страшной болезни. Ну, а я в коме почти двадцать лет провалялась. Очнулась не девкой молодой, а бабищей старой. Видок был, словно лет пятьдесят на каторге горбатилась.
— Да и сейчас не лучше.
— Не дерзи! Молод ещё! Вот только после спячки той энергию в воздухе, витающую видеть, стала. Видеть и к себе притягивать. Из-за неё, родименькой, до ста сорока лет и дожила.