— Ждём, пока наш мохнатый друг на разведку не сходит. Необходимо выяснить, что там творится. Быть может, и зря припёрлись.
Белкогад без лишних вопросов соскочил с саней и растворился в темноте. Ждать его долго не пришлось. Примерно через полчаса Чпок явился с докладом.
— Не спит деревня. Там домов двадцать, но все мужики в одной большой избе собрались. Самогон хлещут, дым коромыслом стоит, но не о бабах, а о деле болтают. Думают, срываться ли с насиженного места или остаться на старом промышлять. Большинство хотят уйти, так как после гибели Оглобли считают, что и до них Ворон доберётся. К тому же сложно стало промышлять в окрестностях — полицейские с жандармами тоже не дураки, поэтому рано или поздно вычислят банду.
Вторая часть разбойников считает, что и здесь неплохо. Нужно только главаря нового избрать, да хозяина поменять. К Ворону теперь доверия нет.
— Предсказуемо. А как с одарёнными дела обстоят?
— Вот тут всё интересно, хозяин. Есть парочка: мужчина и женщина. Молодые, ещё тридцати, наверное, нет. Особо в споры не лезут, себя не выпячивают, но, словно дирижёры, управляют настроением толпы. Там словечко вставят, здесь идейку подкинут. Вроде бы сами и ни при чём, а мужичьё их мысли за свои считает.
— Ментальное воздействие?
— Нет, хозяин. На тех дуралеев Дар тратить не нужно: на всех одна извилина, и та прямая.
— Это хорошо, — довольно произнёс я. — Значит, теперь есть на кого давить.
— Слушай, — подал голос Витька, — я что-то не понял. А почему одарённые не хотят быть главарями? Они же сильнее любого мужика.
— А зачем им афишировать себя? — вопросом на вопрос ответил я. — Случись облава или разборки между своими, все на главаря охотиться начнут. Тут под шумок рядовому бандиту улизнуть легче. Так что управляют исподтишка. Мне почему-то начинает казаться, что и Оглобля был марионеткой. Туповатый, прямолинейный мужик попал под влияние этой парочки. Наслаждался своей мнимой властью, не замечая, как им самим руководят.
И если у меня выйдет перехватить эту власть, то получу в своё полное распоряжение организованную банду головорезов. Так что, господин Голоногов, действуем жёстко. Со мной пойдёшь. Чпок. Ты тоже. Придётся тебе ещё раз поиграть роль ручной зверюги. Прими боевую ипостась, порычи там как следует, но слушайся моих команд, как это делает неразумная зверюга.
— Позорище, — буркнул белкогад. — Не для того я на свет уродился и мозгами обзавёлся, чтобы бобиком скакать.
— Надо.
— Да я понимаю, что надо. Только, хозяин, ты мне другое обещал.
— Дойдёт до драки, спущу с поводка первым. Ты лучше скажи, как деревня охраняется.
— В крайних домах балбесы с оружием засели. Но больше не по сторонам смотрят, а выпивают и закусывают. Оглоблю поминают.
— Пусть поминают, — усмехнулся я. — Дело хорошее. Значит, оставляем сани неподалёку от Кузьминок и идём на сходку в обход постов. Виктор, надень маску. Мордой светить тебе тоже не стоит.
Огородами мы вошли в Кузьминки. Местные пустобрёхи пытались на нас лаять, но Чпок быстро их утихомирил своим видом. Шавки, заткнувшись на полуслове, вернее на полугавке, поджимали хвосты и, поскуливая, прятались в будках.
Где происходит собрание крестьянства, можно было легко понять и без подсказок белкогада: огромный длинный сруб, единственный светился всеми окнами. В ночной тишине из него за несколько дворов были слышны невнятные голоса.
Вопреки ожиданиям, саму дверь никто не сторожил. А дисциплинка-то после гибели Оглобли резко просела! Хотя, быть может, и при нём её особо не было. Мне сравнивать не с чем.
— Здорово, мужики, — вежливо поприветствовал я сидящих за столами разбойничков.
Но на меня и Витьку никто не обратил внимания. Все взгляды были устремлены на бегкогада в боевой ипостаси.
— Да не шугайтесь его, — попытался я успокоить народ. — Это помесь носорога и волка. Зверь послушный и без моей команды обычно никого не жрёт.
— А ты, мил человек, кто сам такой? — угрюмо поинтересовался один из мужиков. — Али заплутал впотьмах?
— Это вы впотьмах, а я на свету. Вот этим светом своим и вас облагодетельствовать хочу. Про идиота Оглоблю слышали уже?
— Ты, барин, пошто нашего хозяина обижаешь? — подала голосок молодая крестьянка. — Оскорбляя его и нас оскорбляешь тоже. Правильно, мужики? Или стерпите такое неуважение от пришлого?
Да нет — не крестьянка это. Ручки холёные, мордочка не обветренная. Блоками одарённость свою прикрыла, а вот нюансики в образе убрать не удосужилась. Впрочем, как и её партнёр, тоже не ставший отмалчиваться.
— Верно Нюрочка говорит! — с наигранной болью в голосе произнёс он. — У нас тут горе, а он глумится над усопшим! Такое прощать нельзя! Иначе уважать себя не сможем!