Через девять месяцев из яйца профессора Безымянного вылупился маленький мальчик. И к этому моменту это был единственный маленький мальчик, вылупившийся из яйца, на тысячи и тысячи живорождённых девочек.
Профессор Безымянный, надо отдать ему должное, тут же сообразил, что к чему, поскольку и сам был мужчиной и понимал мужскую психологию, как никто другой, быстро набросал план проекта «Межвидовой барьер» и представил его на рассмотрение правительственной комиссии по репродукции. Благо к тому моменту комиссией руководила женщина, да и подавляющее большинство членов было представлено женщинами. Они, как существа более разумные, поняли, чем грозит предоставление мужчинам права самостоятельно решать судьбу снесённых ими яиц, и согласились на срочную приоритетную реализацию проекта Безымянного почти единогласно. Почти, потому что одна из дам в возрасте была против вложения огромного количества материальных и людских ресурсов на разведение безусловно красивой, но совершенно уже ненужной особи. Более молодые члены совета активно возражали, указывая на то, что с мужчинами всё ещё можно обниматься, целоваться и разговаривать. А одна из самых молодых даже указала на то, что есть, пожалуй, прогностически благоприятная перспектива. В том смысле, что новых мужчин можно будет обучить массе полезных вещей, с которыми не справится, например, собака. Так что с лёгкой руки первого яйценосца Безымянного проект был успешно внедрён в жизнь.
Он же и возглавил первую образцово-показательную ферму по разведению и выращиванию мужчин. Из мальчиков, выращенных на ферме, получались отличные водители, дворецкие, няньки для живорождённых девочек и так далее. Отсутствие полового влечения и спермогенеза позволило создать на Безымянной планете практически рай, где каждый был на своём месте и выполнял свою функцию. Живородящие женщины были объявлены вершиной эволюции. Яйценесущие мужчины в учебных пособиях школ, университетов и академий для девочек изображались сразу перед человекообразными обезьянами и были условно объявлены млекопитающими, на манер утконоса. Но лишь условно. Потому что в молоке они не нуждались. Для их вскармливания было вполне достаточно зерновых культур типа сои. К отряду приматов их так и не отнесли, несмотря на отлично развитые лобные доли головного мозга и способность к прямохождению. Впрочем, отдельные, самые прогрессивные учёные предлагали всё-таки отнести мужчину яйценесущего к приматам на том основании, что он умеет говорить и способен к простейшей интеллектуальной деятельности. Но на последнем конгрессе подобное предложение было отклонено из-за слишком выраженной неоднозначности. И к тому же все ещё слишком хорошо помнили из курса новейшей истории, как мужчины выбрасывали собственные, снесённые ими же, родные яйца. И не создай тогда правительство программу, иди знай, не выродились ли бы они окончательно. Такое отношение к потомству не было характерно даже для динозавров. Поэтому окончательное решение вопроса было отложено. Одна из делегатов внесла на рассмотрение вопрос об инициировании исследований в области возобновления сексуальных отношений живородящих женщин и яйценесущих мужчин, но её предложение было встречено дружным женским смехом президиума.
– Кажется, вы плохо учились в школе, профессор Безымянная! – сказала ей чуть позже, в кулуарах, Председатель Президиума Конгресса. – Именно там проходят такое простое, незыблемое, нерушимое, всем известное понятие, как межвидовой барьер».
Шеф закрыл тетрадь.
«Талантливая девочка. Только к чему это она? Что хотел сказать автор? Впрочем, какая разница. Она мне нравится. И, между прочим, мне никто и никогда не писал сказок! Пусть даже и таких… странных».
Он подошёл к столу и положил тетрадку в нижний ящик.
– Лиля, – он нажал кнопку селектора. – Закажи мне два билета на выходные. Куда? Да хоть куда. Хотя бы и в Сочи… Нет, не надо номер в гостинице. Я сам. Я просто отдохнуть. Я, Лилия Владимировна, заебался, друг мой. Я просто хочу отдохнуть. И, кажется, именно с этой девочкой мне это будет не только приятно, но и полезно.
С той стороны что-то неразборчиво пробурчало.
– Почему это тебе не надо лишних подробностей? Могу я хоть с кем-то на этой планете поделиться именно лишними личными человеческими подробностями?! Или и ты меня даже к приматам не относишь?!
В ответ из селектора раздался скрипучий прокуренный хохот.
Лена получила распределение по специальности «А&Г». Первое время Шеф испытывал периодические приступы желания дистанцироваться от юной пассии. И тогда она начинала молча следовать за ним. Когда он окончательно признался сам себе, что его личная свобода – в несвободе от неё, всем стало значительно проще. Под «всеми» имеются в виду лишь они двое. На всех прочих «всех» этой паре было наплевать с высокой колокольни.
Лена ушла от Юрочки лишь тогда, когда Шеф подарил ей квартиру. Это произошло не скоро – спустя три года интернатуры. Знал ли Юрочка о подробностях отношений его «невесты» с Алексеем Николаевичем? Наверное. Не мог не знать. Даже самый последний домашний мальчик – всё-таки мужчина. Пока ещё яйценосящий, а не яйценесущий. Он, конечно, уговаривал сам себя, что его Лена летает с Шефом в Рим потому, что она самая талантливая, хотя… Хотя в конце концов он тоже получил своё «А&Г», и иди знай, если бы не Лена, не торчать ли ему в терапевтах? После окончания интернатуры Юрочка отправился в какую-то окраинную ЖК, а Лена Кручинина поступила в аспирантуру и в придачу получила полставки в центре репродуктивного здоровья. И не где-нибудь в приёмном, откуда все начинают, а в отделении эндоскопической хирургии, куда все годами рвутся. Кандидатскую диссертацию она защитила досрочно, ещё досрочнее стала собирать материал для докторской. Никуда особо, на манер Натальи Степановны Ниязовой, с пламенным красноречивым пустозвонством и эфемерными прожектами не вылезая, Елена Геннадьевна Кручинина через пару лет стала заведующей отделением эндоскопической хирургии центра репродуктивного здоровья. И она всегда была при Шефе. На конгрессах, пленумах, конференциях, банкетах, заседаниях исполнительных комитетов и даже в саунах. Его тенью. Его вторым «я». И она ли была в этом тандеме вторым? И надо же было «морской свинке» достать её настолько, что однажды Лена бросила ей фразу из какой-то дурацкой американской комедии:
– Твоё эго выписывает чеки, которые твоё тело не в состоянии оплатить.
Ниязова устроила Шефу истерику и была уво… Пардон, уволилась по собственному желанию и уехала работать в далёкие субсахариальные африканские края. Говорят, там перенесла жутчайшее не то несварение желудка, не то слишком экзотический гельминтоз и вернулась на кафедру тише воды ниже травы по окончании срока контракта. По протекции Шефа ещё раз попробовала потрудиться на благо общественно-полезной медицины в Восточной Европе, но не смогла. Тамошнее молодое и честолюбивое руководство не переносило чужих, ничем не подкреплённых амбиций. Ниязова вернулась на кафедру навсегда. Чтобы больше уже никогда не прыгнуть выше чьей-нибудь головы. Её сахарный диабет и её гестозы были исчерпаны. Руками, в отличие от молодого профессора Кручининой, немолодая уже профессор Ниязова ничего не умела. Кажется, она потихоньку превращалась в некое подобие Любовь Захаровны. Подобие более скандальное и обидчивое. Ниязову заперли в удельных стенах той самой клинической базы с вечной Антониной Павловной, и самым большим её счастьем, замешенным на страшной горечи нереализованности, были раритетные визиты Шефа. А самую страшную ярость вызывали нечастые наезды Елены Кручининой. Кажется, иногда та приезжала на подаренном Алексеем Николаевичем белом «Мерседесе» в том числе потому, что получала своё девичье удовольствие при виде корчащейся в углу клетки «морской свинки».
Шеф юридически остался при жене Наташке, хотя львиная доля его времени – фактически – приходилась на Ленку. Был ли этот тандем любовью? Сотрудничеством? Нереализованным отцовством или тёплыми дочерними чувствами? Всем перечисленным? Procul dubio.[26] Но важнее, что для них это был единый мodus operandi.[27] Алексей Николаевич Безымянный и Елена Геннадьевна Кручинина воистину были соратниками.
И она носила жемчуг, подаренный им.