— Пронесло, Хайям! — сказал он. Слон солидно кивнул хоботом.
Эрдели лаяли уже там, вдали, где конспиратор пролезал сквозь ограду.
— Выглянь, ушли! — позвал вожатый. Человек показался в нише.
— Газеты, говоришь, в подкладке? — спросил спасатель.
— «Рабочая правда», на папиросной бумаге, двести номеров, — сообщил сверху человек.
— Вот что. Пальто оставь, я надену. А ты, как сойдешь, валяй вон туда, к Баболову и Соболеву. Потом круг сделай по городу и поездом в Питер. Понял? — распорядился вожатый.
Слон осторожно снял человека с высоты и поставил на землю. Как, к лицу ли? Слон сделал хоботом три «салама».
— Не поминай лихом, беги. А Хайяму скажи спасибо. Он сегодня шах не то что королю, а императору всероссийскому сделал! — все еще посмеиваясь и застегивая пальто, говорил слоновод.
Питерец погладил слона по хоботу и сказал:
— Спасибо, товарищ Хайям!
Так Хайям сделался революционером. Газета непонятным образом распространилась среди рабочих царскосельской электростанции. Сыщики сбивались с ног, стараясь найти, кто доставил эти номера «Рабочей правды».
И, пожалуй, даже белая статуя в башне была довольна успехом Хайяма.
Принцевы острова
Вы, конечно, знаете географию. Я тоже. Немножко. Принц — вряд ли. Что за принц еще какой-то? Век демократии, и вдруг принц! Но позвольте, а принц датский! Живет и здравствует, сомневается по-прежнему. Принц в этом рассказе не датский и не из Шекспира. Он с острова. Он — простите! — четырехлетний потомок пятидесятипроцентного водолаза-ньюфаундленда и милой, доброй мамы, чья порода называется бордер-колли. К нам их стали привозить во второй половине сороковых годов, в совхозе «Эстония» был питомник для собак этой породы. Собаки эти пасут овец. Кто-то недосмотрел, и у одной колли родились полуводолазики, вернее четвертные водолазики. Ну, конечно, какая уж тут порода. Щенков потом распродали по дешевке, и Принц попал на остров. На один из двух островов у берегов Эстонии.
К каким людям попадает собака, такой она и становится. Качества породы могут расцвести, но могут и сильно изуродоваться. Бордер-колли умны, мягкого характера, они очень привязчивы. Ньюфаундленды — прекрасные пловцы, верные друзья, могучие защитники. Маленький Принц сначала попал в хорошее место, жил у пожилого ветеринара. Но вскоре ему пришлось покинуть остров, и щенка увезли к себе случайные люди.
Началась другая жизнь. На цепи. На короткой. Будка была дырявая и грязная. А погоды любили бесноваться на поверхности острова — жизнь оказалась похожей на грубые, острые по краям камни, торчавшие из воды около берегов. Часто новые владельцы забывали вынести Принцу хоть плохой, но все-таки еды. Постепенно доверчивый подросток становился озлобленным, подозрительным, пугливым. И тут еще эта цепь. Короткая, с толстыми звеньями. Рванись вперед, она дернет назад, почти сломает тебе шею.
Как было сказано, Принц и понятия не имел о том, что остров — это часть суши, со всех сторон окруженная водой. Но он очень точно знал, что для него остров этот — гиблое место. В доме люди частенько пели песни, пели хрипло и тяжело, они портили хорошие эстонские песни. Слишком много домашнего крепкого пива и подобного прочего пили эти люди — где уж тут хорошо петь хорошие песни!
Круг, радиусом коего была проклятая цепь, не был даже по-настоящему кругом. Только три четверти круга было в распоряжении Принца. Пожалуй, если перевести их на человеческое восприятие, это были три четверти одного из тех кругов, которые некогда описал гражданин города Флоренции, итальянец с профилем индейского вождя, ставший в конце концов бессмертным Данте.
В тихие солнечные дни, когда никто не пел в доме, Принц лежал, положив голову на передние лапы, чуть сдвинув назад короткие висячие уши. Принц лежал с закрытыми глазами, и ему снились… Принцевы острова. Не такие, как этот, где он задремывал под ласковыми лучами солнца. Острова, острова… Опять-таки никакой географии тут не получалось. Это были скорее целые миры, населенные счастливыми собаками, жившими не у каких-то пришлых людей, плохо знающих эстонский язык и скверно поющих хорошие эстонские песни. Счастливые собаки в этих мирах жили у людей настоящих. Умеющих петь хорошие песни. У людей, в чьих душах свет не меркнет даже и осенью, когда так рано начинает темнеть и так мрачно и тяжело грохочет море у каменных береговых застав.
Когда Принц открывал глаза, миры пропадали. Ему хотелось есть, и он откапывал припрятанные под стенкой будки старые кости, сухие и голые. Но все же он еще раз обгладывал их.