Каффарелли откладывает бумаги и смотрит прямо в тот угол, где стоит Тень 1 – смолкшая, затихшая. Каффарелли не пугается Тени, он знает её очень хорошо.
Каффарелли. Гендель, мой друг, разве мог бы я быть столь известен, если был бы я не собой? Ты говоришь о смирении, но что ты вкладываешь в это? Заискивание перед толпой? Преклонение колен перед коронами? Короны падают, толпа бесится, а музыка остаётся. И я – её проводник…
Тень кашляет, смеется с хрипом. Каффарелли смолкает.
Тень 1. Независимый славный Каффарелли! Великое диво! Ангел божий, ступивший на землю… эти слова чудовищны и сами по себе богохульство, поскольку ты был наделен богом своим голосом. И если бы народ был бы глух, если бы короны, которые ты так старательно высмеиваешь, были бы глухи – ты не снискал бы своей славы.
Каффарелли (с бешенством). Всё, что дано мне было, я увеличил благодаря труду. Ежедневному. И продолжал трудиться! Не было такого, чтобы я проснулся и стал тем, кем стал! И если трудно вынести мой характер за тот труд…
Тень 1. И если люди были бы глухи…
Каффарелли. Если трудно понять, что у меня есть свои слабости, что я, тот, кто пожертвовал частью привычного и людского...
Тень 1. И если голос бы твой предал тебя…
Каффарелли осекается, морщится, словно Тень говорит о самом ужасном и самом отвратительном, что только может быть.
Каффарелли. Просто есть те, кто работает. И есть те, кто полагает, что другие не заметят их жалости к себе. Те, кто решает, что можно сфальшивить или те, кто может забыть слова, или те, кто берет на себя слишком много, не понимая, что не вынесет ведь, не вынесет!
Каффарелли возвращается к письму, снова шевелит губами.
Тень 1. «Держи себя скромнее, мой друг, хотя бы до тех пор, пока не утихнет скандал с твоей последней дуэлью. Остерегайся же драк вовсе – ведь рана для тебя и рана для другого – это разные раны. Тебе нужно беречь себя вдвоё лучше, чем то следует делать любому другому. Твой голос – дар искусству, так храни этот дар, и сосуд, в котором он заточён. Ты спрашивал меня о планах, посылаю тебе набросок новой оперы, надеюсь, ты найдёшь в ней что-то увлекательное, но не прежде, чем я закончу. С надеждой на твоё здравомыслие, Г. Гендель».
Каффарелли откладывает бумаги и конверт.
Каффарелли. С надеждой на твоё здравомыслие! Жить целую жизнь в здравомыслии – это слишком высокая цена за то, чтобы просто жить.
Тень 1. И многие платят её. Держат замечания и ехидство при себе, не лезут в скандалы, не оскорбляют зрителей и актёров со сцены.
Каффарелли. Многие на эту сцену и не попадают! А попав, не понимают, что это такое или мнят себя на ней царями.
Тень 1. Как ты?
Каффарелли. Как я. И даже хуже. У меня хотя бы слава в основании.
Тень1 бледнеет. Каффарелли кивает.
Каффарелли. Пора? С тех пор, как ты стал болен и я ничем не могу тебе помочь…
Тень 1. Будь смиреннее. Вот помощь.
Каффарелли. К чему?.. теперь? Я на покое.
Тень 1 вздыхает и исчезает в один миг, оставляя только бледный серый след, который оседает на пол и испаряется.
Сцена 3.
Каффарелли встаёт из кресла, ходит по комнате, задумчиво глядя на стены и бумаги, разбросанные там и тут. Тем временем, в тёмном углу появляется Тень 2. Это женщина, чьё лицо нельзя разобрать. Она меняется, меняется и её голос, словно в одной тени собралось всё, что было обижено или отвергнуто Каффарелли.
Тень 2. Написаны письма… духи на конверте. Мольба о встрече.
Каффарелли оборачивается к углу, усмехается. Он не напуган, встреча для него явно привычна.
Тень 2. Выбрано платье. Лучший ряд. Веер. Отправлена записка…
Каффарелли. Я не знаю тебя и вас уже не знаю. Но вот великий парадокс: чем больше было вокруг меня скандалов, тем больше получал я записок, писем, локонов волос и мольбы о встрече. Вы праведные дочери, так почему вы так стремились к тому, кто заявлен как негодяй и скандалист?
Тень 2 (меняются голоса, одни нервные, другие с придыханием). Красив как ангел! Поёт как птица. И золотом увенчан он… робкий взгляд на него, на него одного. Заметит? Увидит? Вдруг дрогнет сердце. Вдруг…
Каффарелли (возвращается в кресло, с любопытством наблюдая изменяющуюся Тень 2). Любовь строит города и разрушает их. Но в моём случае – это было лишь развлечение. Ни одной из вас я не лгал, ни одну из вас я не ставил выше, чем театр, чем музыку, чем страсть к одной лишь настоящей любви! И каждая из вас ждала, надеялась, полагала, что сможет затмить собой то, что затмить не дано никому. И каждая из вас обижена на это. А что вы думали? Что будете красивее музыки? Что ваши тела будут гибче её нот?