Ты уверена, что твой отец — твой отец?
Бывают, что отцы другие.
Как же я отдам тебе твой кинжал, если ты, возможно, ошибаешься в матери и отце?
Сестра у тебя есть?
Кто она?
Где она?»
«Ты не собьешь меня с мыслей, воин Эразм».
«Ты смутилась, загадочная Бонни.
Но я сделаю вид, что не заметил твое смущение.
Вы, девушки, странно себя ведете, когда влюбляетесь».
«Ты думаешь, что я влюбилась в тебя, воин?»
«В меня все девушки влюбляются».
«Скорее всего, в тебя влюбится возница, который меня кнутом бил.
Но только не я в тебя влюблюсь».
«Что ж, — воин Эразм кивнул. — Ты не захотела облегчить свою участь.
Ты могла бы жить со мной в казарме.
Но ты даже не делаешь вид, что влюбилась в меня».
«Ты никогда не видел девушек, которым ты не нравишься?»
«Нет, не видел.
Все пленницы хотели облегчить свою участь.
Они понимали, что лучше возлежать со мной на мраморной скамье, чем быть прикованной к скале в яме».
«Возлежать я могу…
Но только…
До свадьбы нельзя».
«Странная ты, Бонни.
Прилетела с неба на молнии.
Где ты на небе пряталась?»
«Я была прибита золотыми гвоздиками к небесной тверди, — я пошутила. — Потом упала».
«Ты слишком большая для неба, Бонни.
Тебя бы на небесной тверди увидели».
«Я хочу домой.
В свой космополк».
«Ты останешься в яме, Бонни.
Пусть посланник цезаря с тобой разбирается.
Я — служака простой.
Мне не нужны неприятности с девушкой, которая летает на молнии», — воин зевнул.
«Посланник цезаря?
Когда он придет?»
«Только небо знает пути посланника цезаря.
Может быть, через неделю.
А может, и через три года нас навестить».
«Три года — слишком много», — я выпятила нижнюю губку.
«Это на воле три года – слишком много.
В яме ты потеряешь счет дням и годам, Бонни.
В узнице нет времени».
«Как романтично».
Эразм постучал по столу.
«Десятник, ты стучал?» — ввалились два воина.
«Я не стучал.
Я стуком вызывал вас, ослы, — Эразм рявкнул.
Я отметила, что на меня он не кричал. — Отведите ее в яму».
«В какую яму, господин?
К людоедам?
К похотникам?
К прокаженным?»
«В яму к философам отведите Бонни».
«Господин?»
«Да, Софокл».
«А можно мы ее?»
«Нельзя вам ее, — воин Эразм снова завопил.
Жилы на шее вздулись. — Если бы можно было, то я бы сам.
Посланник цезаря решит — можно ли эту ведьму». — Все же воин назвал меня ведьмой.
Но я на любое оскорбление словами согласна.
Вытерплю.
Лишь бы выбраться скорее.
Или ведьма — не оскорбление?
Меня воины вывели в коридор.
Я звенела цепями.
Раздумывала невесело:
«Планета дикая, а конвоируют, как цивилизованные».
Меня втолкнули в пещеру.
Пещера или комната.
«Просторное, — я осмотрелась.
К кольцам в стене цепями прикованы два седобородых мужчины. — Но вы ошиблись, воины.
Это мужская комната.
Я же девушка».
«В яме забудешь быстро, кто ты — девушка, или философ», — конвоиры заржали.
«Это — яма?»
«Яма».
«Я думала, что яма — другое.
Яму в земле роют».
«Ямы и в море, и на небесах бывают», — один из прикованных прошамкал.
«Я кушать хочу, — я потребовала. — Паек дайте».
«Паек?»
«Ну, хоть персик или хлеб», — я проблеяла.