«Мы — подруги, Адельф».
«Тогда я начинаю», — Адельф сразу повеселела.
Протирала меня шелковым платком.
«Адельф?»
«Да, Бонни».
«Очень приятный запах от шелка».
«Я смочила его маслом розы».
«Дорогое масло?»
«Безумно дорогое», — Адельф засмеялась.
«Кому — розы, а кому — шипы от роз, — философ Кефал прокряхтел: — Адельф?»
«Да, Кефал».
«Я чую запах рисовых лепешек».
«Чуй дальше, Кефал.
Вчера не дала и сегодня не дам.
Вы гадко поступили со мной и с Бонни».
«Они еще утро начали с разговора о бесстыдствах», — я наябедничала.
«Нуууу, Адельф.
Нуууу, пожалуйста, — философ Жиполит заныл. — Ты Кефалу можешь не давать.
Кефал – плохой.
Я — хороший.
Мне дай рисовую лепешку».
«Адельф, если тебе не трудно, то отдай им лепешки, которые принесла для меня», — я пропищала.
«О, славная Бонни, — философ Жиполит вскричал. — Даже, если Адельф тебя не послушает, то твой подвиг огненными иероглифами останется в моем сердце.
Ты отказалась от рисовой лепешки ради меня».
«И в моем мозгу отпечатается шумерскими иероглифами твой добрый поступок, Бонни, — философ Кефал не отставал. — И ради меня ты отказалась от еды».
«Мы все — Имперцы, а не какие-то жухраи», — я проблеяла.
«Добрая ты, Бонни, — Адельф вздохнула.
В левую руку зажала одну лепешку.
В правую руку — вторую.
Сначала всунула лепешку в зубы философа Кефала.
Затем досталось и философу Жиполиту. — Мне лепешек не жалко». — Адельф и меня угостила.
«Спасибо, Адельф, — я засмеялась. — Я наелась, как никогда.
Похлопала бы себя по животику».
«Я тебя по животику похлопаю, — Адельф ладошкой провела по моему животу. — Бонни?»
«Да, Адельф».
«Я теперь не представляю своей жизни без тебя.
У меня не было подруг.
Я росла среди воинов.
Отец часто брал меня в походы.
Я ехала в обозе.
Слушала рассказы калек о былых сражениях.
Солдаты — грубые, но искренние.
Я думала, что никогда не смогу общаться с девушками.
Я стеснялась своего языка.
Ведь в нем много солдатских соленых словечек.
Однажды, отец взял меня с собой на пир.
Отец — центурион.
Его часто приглашали богатые патриции.
Им удобно иметь в друзьях центуриона.
Если что, то он защитит.
Я впервые оказалась в доме сенатора.
Все мне было интересно.
Все радовало.
Только я боялась рта раскрыть.
Понимала, какая пропасть лежит между мной и дочерями сенатора.
Что там дочери сенатора.
Даже рабыни больше знали о приличиях, чем я.
На вопросы я отвечала осторожно и односложно.
Меня спрашивали — нравится тебе на пиру, Адельф?
Я отвечала — да.
За столом я немного расслабилась.
И тогда младшая дочка сенатора Мельпомена задала мне вопрос:
«Адельф!
Тебе понравилась анфилада?»
«Анфилада?» — Я замерла.
Потому что не знала, что означает – анфилада.
Старшая дочь сенатора Евпатория решила меня выручить:
«Анфилада.
Ты проходила, когда шла на пир.
Ряд залов».
«Ну да, ну да, — я засмеялась с облегчением. — Понравилась.
Но в ней темно, как у варвара в жо…е». — Все же у меня вырвалось обозное солдатское.
«Темно, как где?» — Средняя дочь сенатора Камелия переспросила.
«Как у варвара в жо…е», — за меня с готовностью ответила младшая дочка сенатора.
Евпатория захохотала.
Камелия побледнела.