Будто бы и не слышу.
Сотник Сульфат меня упрашивает:
«Кефал, брось факел.
Сожжешь свои мозги».
Я даже бровью не повел в ответ.
И тут новый философ…
Не философ он, а – лже философ.
Обозначил себя.
Кричит мне:
«Немой!
Бросай факел.
Себя сожжёшь — не велика беда.
Но от тебя все мы загоримся».
Тут я не выдержал:
«Кто ты?
Не знаю тебя.
Истину вижу.
Тебя не вижу!
Не истина ты!»
Услышали все мои слова.
Сотник Сульфат сразу все понял.
И матушка его поняла.
И матушка матушки осознала, что я – философ.
Поцеловались мы на радостях с Сульфатом.
Я лже философа из дома палкой прогнал.
На следующий день я и сотник Сульфат к разбойникам пошли.
Через день крестьяне убили сотника Сульфата.
Кольями и вилами обрекли его на смерть.
Сотник Сульфат сотни сражений в армии цезаря прошел.
Выстоял.
Не погиб.
Украл у крестьян свинью — и конец ему пришел.
Убили крестьяне славного воина за свинью.
У разбойников по погибшим долго не плачут.
Я забыл вскоре о сотнике Сульфате.
Не до него было.
Я должен был донести философскую истину до разбойников.
И тут философ Жиполит появился.
Не один.
С вдовой прекрасной.
Ты, Жиполит, обманул.
Сказал вдове, что ты – главарь разбойников.
Вдова доверчивая.
Потянулась к тебе, как лягушка к комару.
Но обожгла крылышки о твою ложь, Жиполит.
Так что не осуждай никого.
И не судим мной будешь». — Философ Кефал долго кашлял.
С надрывом и кровью из глаз.
«Я много интересного пропустила? — Прибежала Адельф.
В руке она держала железку на палке. — Бонни!»
«Да, Адельф!»
«Вот тебе кирка!
Пробивай в камнях ход.
Много уже прорыла?»
«Ни одного камушка не вытащила, — я пожаловалась. — Камни очень твердые».
«Ты стукни киркой по камням, — Адельф протянула мне странный инструмент. — Кирка камень дробит».
«Кирка камень дробит», — я повторила.
Ударила железякой о камень.
Полетели искры.
Философы Жиполит и Кефал – обидно для меня — заржали.
Адельф успокаивающе опустила ладошку на мою талию.
Ниже талии:
«Бонни?»
«Да, Адельф».
«Ты не туда киркой бьешь».
«Я по камню ударила», — я размахнулась.
Снова опустила кирку на камень.
Кирка вылетела из моих рук.
Улетела к философу Жиполиту.
«Бонни, — сразу раздался вопль философа. — Ты киркой мне ногу пробила».
«Подумаешь — нога, — я подобрала кирку. — Ты мужчина, а визжишь, как… как не мужчина.
Ничего с твоей ногой страшного не случится.
Она и так уже страшная».
«Бонни, — голосок Адельф ласковый. — Ты в стене пытаешься пробить проход».
«Пытаюсь».
«Но за стеной – соседний каменный мешок.
В нем сидит насильник разбойник Алебастр.
Если ты к нему пробьешься, то он, конечно, обрадуется.
Но ты, наверно, не к насильнику путь пробиваешь, а на волю?»
«Куда бить? — Я стерла пот со лба. — Не умею я этой железякой на палке бить.
Если бы у меня был бластер.
Что я говорю?
Если бы был бластер, то я бы не сидела в этой дикой тюрьме».
«Почему тюрьма дикая? — философ Кефал завизжал. — От злости на тебя, Бонни, я даже забыл о своем разбитом сердце.
Может быть, в царстве, из которого ты пришла голая, тюрьмы лучше, чем в Кафтане.