Я могу даже представить, что в ваших тюрьмах пленников отпускают на ярмарку прогуляться.
Или – в балаган. — Философ Кефал захохотал. — Или даже у вас нет тюрем.
Потому что ваш царь или царица изначально считает, что человек рождается невинным, чистым.
А то, что он начал грабить и убивать, не его вина.
Но подобного не может случиться никогда, Бонни.
Эта каменная комната прекрасна.
Эти цепи – щадящие.
Нас обтирают.
Кормят нас.
Через узкие щели в потолке проникает солнечный свет.
Мы не слепнем от вечной темноты.
Мы не гнием заживо.
Мы не умираем от голода.
Наши надсмотрщики не забывают нас кормить.
А могли бы забыть.
Не тюрьма, а – счастье!»
«Я не просилась в это счастье, — я пробормотала. — Я никогда не говорила, что хочу в каменный мешок на дикой планете.
За что меня сковали и держат в неволе?
Только за то, что я прилетела к вам.
Представляете?
Я ничего не успела сделать на вашей планете.
Ни хорошего, ни плохого не сделала.
Но вы уже считаете меня ведьмой.
Но я никогда не откажусь от своей медали «За боевые заслуги».
Я не стыжусь себя.
Я – прекрасная.
Жаль, что вы думаете обо мне иначе».
«Мы не думаем», — философ Жиполит проблеял.
«Я так и поняла, что вы не думаете.
Вы только делаете то, что вам в голову взбредет.
Даже, когда философствуете, то все равно не думаете».
«Бонни, — философ Кефал угрожающе заскрипел зубами. — Не философы тебя посадили в каменный мешок.
Не философы тебя заковали.
Долби свой долбанный проход.
Не рассуждай.
У тебя не получается философствовать. — Кефал натянуто улыбнулся. — Скажу правду, Бонни.
Хотя ты ведьма, я все равно неистово желаю тебя».
«А я всеми силами стараюсь поймать твой взгляд, Бонни, — философ Жиполит отозвался. — Если еще есть способ убедить тебя, что мы тобой любуемся, то этот способ мы найдем».
«Ой, Жиполит, — философ Кефал захихикал мелко. — Не заставляй меня поверить, что Бонни — весталка».
«Я не говорю, что Бонни — весталка.
Я пытаюсь тебя убедить, Кефал, что Бонни – не танцовщица из балагана.
Больше я не совершу дурацкую ошибку».
«Но, если Бонни не весталка, то она нам солгала, — философ Кефал не унимался. — У нее дрожат губы.
Она не столь сильная, как хотела казаться.
Слезы двумя потоками текут из ее глаз.
Она рыдает, потому что не может пробить проход в камнях».
«Я.
Йа. — Я вытерла слезы. — Я думала, что вы мне сочувствуете».
«Мы тебе сочувствуем, Бонни, — философ Жиполит произнес бархатно. — Но наше сочувствие не входит в противоречие, что ты – ведьма».
«Хорошо, что я не понимаю твои слова, Жиполит, — я еще раз ударила по камню железякой.
Камень не ответил мне. — Начало, вроде бы, понятное.
Но через три слова – уже путаница».
«Бонни, — Адельф погладила меня по головке. — Философы оскорбляют тебя.
Они говорят, что ты — ведьма».
«Спасибо, Адельф, — я улыбнулась подружке. — Ты всегда выручишь меня».
«Тебе тоже спасибо, Бонни».
«За что мне спасибо, Адельф?»
«За то, что доверяешь мне, — Адельф показала язычок. — Я не могу помочь тебе долбить проход на волю из узилища.
По двум причинам не могу.
Первая — я не хочу предать своего отца.
Ты должна сама сбежать, но не с моей помощью.
Вторая причина — если я начну тебе помогать, то все равно я не смогу долбить камень.
Мои ручки тоже тонкие.
Мы в этом каменном мешке умрем от старости, прежде, чем ты сбежишь.
Но я…». — Адельф смахнула набежавшую слезу.
«Не переживай, Адельф, — я накручивала ее чудесный локон на пальчик. — Я все сама смогу».