— Веди себя просто и спокойно, — сказала тётя, застёгивая брошь. — Она уважает тех, кто умеет держаться, не стараясь произвести впечатление.
Дом госпожи Дженнет стоял на склоне, под старым платаном. Фасад был светлый, со строгими ставнями, и всё внутри казалось безмолвным, как если бы мебель там умела слушать.
Нас встретила сама хозяйка — высокая, прямая, в сером платье и без единой лишней детали. Она взглянула на меня внимательно, но без неприязни.
— Проходите, — сказала она. — Мы как раз собирались начать. Рада вас видеть.
Я коротко кивнула. Без лишнего.
В гостиной было тихо: пожилая чета, одна вдова в синем, молчаливая девушка у окна. Разговор шёл о погоде, ценах на землю и чьей-то внучке, недавно вышедшей замуж не по совету семьи.
Я слушала. Иногда внимательность — лучшее, что можно принести с собой в чужой дом.
И вдруг дверь приоткрылась. Слуга сказал:
— Госпожа, господин Каин Демир прибыл.
Он вошёл спокойно, сдержанно, в тёмном костюме, с перчатками в руке. Поздоровался с хозяйкой, кивнул остальным. И только на мгновение взгляд скользнул по мне — не более.
— Госпожа Дженнет, благодарю за приглашение, — сказал он.
— Вы приехали точно. Проходите.
Он сел напротив. И спустя короткую паузу повернулся ко мне:
— Госпожа Ло. Не думал увидеть вас здесь.
Я встретила его взгляд.
— Не думаю, что вы привыкли видеть меня вообще.
— А всё же — рад этому исключению.
— Странно, что вы называете редкость исключением, а не намерением.
— Намерения часто молчат, если им не верят.
— Или если за них предпочитают говорить письма?
Он чуть кивнул. Ни вызова, ни раскаяния. Просто — ответ.
— Иногда письменное слово позволяет сказать честно то, что вслух звучало бы хуже.
Я промолчала. Хозяйка между тем перелистнула газету и сказала, не поднимая взгляда:
— Молодые люди нынче научились говорить с выражением, но не с перебором. Приятно слышать.
Позже, в галерее, где были выставлены старые гравюры, мы оказались наедине. Почти. Остальные задержались у стола с бокалами. Он стоял у окна, я — рядом, на расстоянии.
— Спасибо, что не проигнорировали письмо, — сказал он.
— Я оценила, что оно было написано не ради извинений, а ради порядка.
— Это всё, что вы в нём нашли?
— Этого достаточно, чтобы не избегать вас в обществе. И не считать вас человеком, играющим в загадочность.
— Значит, я всё же заслужил разговор?
— Нет. Вы заслужили право быть услышанным. А разговор требует больше.
— И что именно?
— Терпения. И желания говорить, не только быть понятым.
Он склонил голову.
— Надеюсь, со временем я научусь обоим.
— Это решаете не вы.
Он посмотрел на меня ровно.
И не возразил.
Когда мы вышли из дома, всё казалось тем же. Но мне уже не нужно было возвращаться к письму.
Я получила больше.
Поведение говорит яснее любых слов.
Вернувшись домой, я застала тётю Назлы на веранде. Она сидела с письмом, разложенным на коленях, и выражением лица, в котором не было ни тревоги, ни раздражения — только то внимание, которое человек уделяет неприятности, стоящей того, чтобы быть осмысленной.
— Письмо? — спросила я, подходя.
— От старого знакомого, — ответила она, не поднимая глаз. — Или, точнее, от потомка старого знакомого, решившего напомнить о себе.
Я молча протянула руку, и она отдала мне письмо.
Стиль письма был безупречен: выдержанный, сухой, юридически аккуратный. Человек, его написавший, явно стремился избежать грубости — и в этом, как это часто бывает, заключалась особая форма высокомерия.
Он, некто Керем Джалал, уведомлял, что, по его сведениям, часть земли, на которой стоит дом Назлы, «возможно, была унаследована с нарушением надлежащей процедуры». Он прилагал копию какого-то старого документа — неясного происхождения, но с настоящей печатью — и вежливо, но настойчиво предлагал «пересмотреть юридическое положение вопроса».