— Это серьёзно? — спросила я, медленно свернув письмо.
— Насколько мне известно, документ, о котором он говорит, был признан недействительным ещё двадцать лет назад. Но, увы, финальное подтверждение так и не было оформлено.
— Почему?
— Я отложила это. По глупости. Тогда мне казалось, что дом — это то, на что никто не посягает.
— А теперь — посягают?
— Не напрямую. Но достаточно близко, чтобы это не игнорировать.
Несколько минут мы молчали. Не из растерянности, а потому что обе понимали: пустое волнение — вещь бесполезная, а хорошее решение требует тишины.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросила я.
— Напишу юристу. Хотя он предупредил, что до конца месяца у него нет возможности заняться делом вплотную.
Я кивнула.
— В таком случае, позволь мне съездить в Измир и разобраться с этим лично.
Назлы подняла брови.
— Ты? Одна?
— Я взрослая. Я умею говорить спокойно. И я не считаю разумным позволить любому господину Джалалу вызывать у тебя головную боль.
Она долго смотрела на меня. Потом, кивнув, сказала:
— В таком случае, ты поступаешь именно так, как я ожидала от женщины, воспитанной не только с умом, но и с прямотой.
Я невольно улыбнулась. Это была, пожалуй, самая высокая форма одобрения, на которую способна Назлы.
— И ещё, — добавила она. — Если Каин узнает об этом деле и предложит помощь — не отказывайся из упрямства. Бывают мужчины, чьё вмешательство не унижает, а защищает.
Я ничего не ответила. Но в мыслях появилась ясность:
Есть моменты, когда гордость молчит — и остаётся только решать.
Дом, в котором живёшь, всегда кажется надёжным — до тех пор, пока не получаешь письмо, в котором кто-то вежливо интересуется: А вы уверены, что это ваше?
Утро было обыкновенным: чайник, негромкий стук посуды, шаги слуги на крыльце. Но воздух внутри будто изменился. Не стал холоднее, не стал тише — просто обрёл напряжённую внимательность. Как будто даже стены начали вслушиваться в происходящее.
Я прошлась по дому — не по необходимости, а по привычке. Каждая комната выглядела знакомо, но ощущалась чуть иначе. Словно её поставили под сомнение.
Назлы не жаловалась. Она занялась бельём, потом садом, позже письмами, но каждое её движение стало чуть сдержаннее. Взгляд — чуть дольше на документах. Паузы — немного тише.
— У тебя будет достаточно времени, чтобы собраться? — спросила она за завтраком.
— Я не лечу в Лондон. Всего два часа дороги и пара удобных туфель.
— В Измире говорят быстро и слушают неохотно.
— Тогда я буду говорить короче.
Она не улыбнулась, но, по-своему, это одобрила.
Я взяла корзину и вышла на рынок. Слуги предложили сопровождение, но я отказалась. Мне нужно было быть среди людей — не как героиня, а как женщина, у которой под ногами дрогнула земля, и она всё равно идёт за хлебом.
У лавки я столкнулась с госпожой Фидан — соседкой с живым языком и склонностью к безобидным, но точным сплетням.
— Слышала, у вашей тёти возникли сложности с документами, — заметила она между клубникой и укропом.
— Слухи — как простуда. Начинаются с кашля, а заканчиваются домыслами.
Она хмыкнула. Я заплатила и ушла.
Дома я открыла книгу. Закрыла. Начала писать письмо — порвала. Заварила чай — не допила. В какой-то момент села у окна — не чтобы смотреть, а чтобы просто быть.
Я не боялась. Я злилась:
На себя — за ощущение беспомощности,
На Керема — за тонкость,
На документы — за то, что они требуют подтверждений, когда уже столько прожито внутри этих стен.
Тем же утром, в Измире, в нотариальной приёмной сидел мужчина в сером костюме с папкой под мышкой — вежливый, словоохотливый, привычный к кабинетам. Он расспрашивал о старом участке земли на окраине города, ссылаясь на дарственный документ.
В это же время, в том же здании, Каин ожидал приёма у другого специалиста — для продления дел, касающихся имущества его деда. Он услышал имя. Не удивился. Только уточнил, уходя:
— Простите… Керем Джалал? Он интересуется участком, где сейчас живёт Назлы Сарыоглу?
Нотариус слегка приподнял бровь.