— Нет, — ответил он, не поднимая глаз. — Родился в Анкаре, жил в Лондоне. Сейчас — нигде И в этом что-то освобождающее. Это дом моего деда. Он завещал мне его, но я не сразу решился сюда вернуться.
— Почему?
Он выпрямился, откинул волосы с лба.
— Потому что здесь слишком тихо. А тишина — это зеркало. Не все хотят в него смотреть.
Слова его задели что-то внутри. Мне захотелось закрыть тетрадь и уйти, но я осталась. Потому что его голос звучал не для того, чтобы ранить. Он просто говорил, как есть.
— А вы? — спросил он вдруг. — Почему вы здесь?
Я колебалась. Но он не отводил взгляда. И было бы трусостью — промолчать.
— Потому что в городе я перестала дышать. А в деревне, где жила бабушка, я перестала думать. А тут… я надеялась научиться делать и то и другое .
Он кивнул, будто принял это объяснение всерьёз, без оценки.
— Иногда место нужно не для вдохновения, а для покоя, — сказал он. — Это разные вещи.
— А вы ищете покоя?
Он опустил взгляд на ветви.
— Я ищу тишину, в которой не придётся объяснять, кто я.
Я впервые ощутила к нему не просто интерес, а странное узнавание. Мы оба были людьми, которых слишком много спрашивали. А мы просто устали отвечать.
Ближе к полудню он ушёл. Не попрощался, не кивнул — просто скрылся за калиткой, и всё. Его отсутствие не было резким. Оно напоминало, скорее, уход осеннего солнца: не заметишь сразу, но вдруг поймёшь — стало прохладнее.
Я долго сидела одна, потом, собрав волосы, вернулась в дом. По дороге увидела, как ветви лозы аккуратно связаны тонкой бечёвкой, как скамья – очищена от сухих лепестков, как даже под глиняной урной кто-то аккуратно выровнял плитку. Это была его работа. Молча, между делом, не ради похвалы.
На кухне слуга тётушки оставил корзину с фруктами и хлебом. Я нарезала яблоко, заварила кофе и вышла на балкон, который смотрел прямо на море. Внизу, у подножия скал, виднелся обрыв, и там, на самом краю, сидела старая кошка с чёрными ушами. Я подумала — странно: она не боится края, но боится людей. И поняла, что завидую.
Вечером я попыталась писать. Но из пера выливались только воспоминания. Письмо, которое я получила за месяц до переезда, лежало под стеклом, как чья-то мёртвая кожа. Я не могла выбросить его — потому что именно оно доказало мне, что некоторые мужчины умеют ранить даже молчанием. Там не было ничего, кроме формальных прощаний. И всё же я помнила его наизусть. Не потому что он был важен, а потому что боль былa безмолвная.
Ночь пришла быстро. Дом скрипел, словно проверяя меня на прочность. Где-то в саду вновь зашумел ветер, и мне показалось — он говорит на языке, который я забыла. Я не зажигала свет, только одну свечу у зеркала. И когда её пламя качнулось от сквозняка, я подумала: может, всё начинается именно так — с человека, которого не ждала, и места, о котором не просила.
Утро началось с запаха кофе. Но не моего. Кто-то варил его на открытом огне, и дым поднимался над садом, вплетаясь в воздух с ароматом жасмина. Я подошла к окну и увидела: Каин сидел на старом каменном пеньке у забора, положив рядом чашку и книгу. Он читал. Или делал вид. Но так уверенно, что невольно захотелось узнать — что именно.
Я быстро оделась — в платье до щиколоток, старое, но любимое, с тонкой вышивкой по вороту. Оно пахло лавандовым мылом — тётушка обрабатывала им всё своё бельё. Я не стала причесываться — не было настроения спорить с завитками. Просто спустилась вниз, прошла через сад и вышла к нему.
Он услышал мои шаги, но не обернулся сразу.
— У вас странная привычка — появляться внезапно, — сказал он.
— А у вас ещё страннее — читать в одиночестве, на камне, в шесть утра.
Он закрыл книгу.
— Некоторые книги лучше звучат на ветру. Их не стоит читать в закрытых комнатах — они задыхаются.
— И что же за книга сегодня дышит на ветру?
Он протянул мне обложку. Это был старый том Тургута Уяра — турецкого поэта, которого я когда-то пыталась читать в оригинале. Но сломалась. Слишком много боли между строк.
— Вы романтик, — заметила я, возвращая книгу.
— Нет, — он сделал глоток кофе. — Просто стараюсь не ожесточаться.
Мы замолчали. Но это было то редкое молчание, в котором слова не ищут выхода — они просто могут появиться, если захотят.
Впервые я чувствовала, что рядом с мужчиной мне не нужно тревожиться, ожидать, что-то объяснять. Я могла просто быть.