— У вас есть привычки? — спросил он вдруг.
— Писать ночью. Прятать письма, которые не отправляла. И есть айву, хотя она всегда вяжет рот.
— Значит, вы упрямая?
— Значит, я надеюсь, что однажды вкус изменится.
Он едва заметно улыбнулся. Каин не был красив в обычном смысле. Но в его лице было что-то такое, что невозможно забыть.
Как в старом зеркале — не гладкость, а глубина.
Позже, днём, тётушка Назлы приехала без предупреждения. На голове у неё была розовая вуаль, которую она называла «против солнца» — но на самом деле прятала седину. В руках — корзина с халвой, сыром и письмами.
— Ты выглядишь лучше, чем я ожидала, — произнесла она, едва войдя. — Значит, ты снова живёшь.
— Я просыпаюсь рано, — сказала я. — Хожу по саду. Молчу. Это считается жизнью?
— Лучше, чем твои бесконечные монологи с бумагой, — фыркнула она, ставя корзину на стол. — А кто это у тебя такой… интересный сосед?
Я приподняла бровь.
— Ты с ним говорила?
— Нет. Я наблюдала его из машины. Он будто вышел из тех книг, которые ты мне запрещаешь выбрасывать.
— Каких именно?
— Где мужчины не лгут, но всё равно приносят страдания.
— Где женщины пишут дневники вместо писем.
— Где никто не счастлив, но всё красиво.
Я рассмеялась. Назлы была мудрее, чем хотела казаться. Иногда она читала людей так же быстро, как я — стихи.
— Его зовут Каин, — сказала я, глядя в окно. — Он носит с собой садовые ножницы и цитирует поэтов.
— Тогда держись от него подальше.
— Почему?
— Потому что если мужчина умеет цитировать стихи, значит, он знает, как сделать их бессмысленными.
Я не стала спорить. Но внутри чувствовала: Каин — не из тех, кто рвёт страницы. Он скорее… читает их медленно, иногда до дыр.
Вечером, когда я вернулась с прогулки вдоль обрыва, меня ждал конверт. Без подписи. Просто лежал на лавке в саду, прижатый гладким камнем. Бумага плотная, бежевая, с запахом дуба и пергамента. Я развернула её и прочитала:
«Вы не обязаны отвечать.
Но если однажды вы захотите показать мне свои книги — я буду слушать.
К.»
Никаких просьб. Никаких условий. Только тишина — в форме приглашения.
Я не знала, как поступить.
Сердце — дрогнуло, как от утреннего холода.
Но пальцы — сжали бумагу с осторожной, медленной радостью.
Иногда всё действительно начинается не с имени.
А с почерка.
от лица Ло
После того письма я не нашла покоя.
Внутри что-то ворочалось, будто слова Каина не просто пришли, а разбудили во мне воспоминания, которых я не ждала. Его строчки ничего не просили, не требовали — и именно этим задели.
Я спрятала лист между страницами своей самой личной книги — той, что никогда не смогла дописать. Она всегда лежала рядом, как призрак. Как недосказанная история моей собственной жизни.
Той ночью я не вышла к нему. Я смотрела в окно и видела, как он снова сидел в саду — будто давал мне пространство. Он не смотрел вверх, не искал глазами, просто… ждал.
И в этом ожидании было куда больше силы, чем в любом признании.
Утром я всё же решилась на ответ. Несколько строчек. Без витиеватых оборотов, без красивостей.
Я написала:
«Если вы умеете читать не только между строк, — тогда приходите. Я покажу вам свои книги.
Л.»
Я не запечатала письмо, просто оставила его на перилах, где утренняя роса скатывалась по дереву. И ушла в город — впервые за всё это время.
Измир встречал меня, как старый друг: немного уставший, слегка хмурый.
Я купила себе новую тетрадь — плотную, в кожаном переплёте, с тяжёлой бумагой, Почти как амулет.
Потом зашла в антикварную лавку. Там пахло чаем и медью. На полке я увидела зеркало в бронзовой оправе. И в отражении — своё лицо.
Уставшее. Твёрдое. Женское.
Рядом стояла пожилая продавщица в чалме, с чётками в пальцах. Она сказала:
— Ты скоро снова полюбишь. У тебя такие глаза. Глаза тех, кто ещё не простил — но уже умеет ждать.
Я не ответила. Только купила зеркало.
Когда я вернулась домой, Каина не было видно. Но и письма на перилах тоже не оказалось.