Вечером, уже при свечах, я услышала лёгкий стук в дверь. Не требовательный — почти несмелый.
Открыла. Он стоял на пороге с тетрадью в руках и чашкой чая.
— Я не знал, что именно приносить, — сказал он. — Поэтому выбрал то, что сам люблю.
Я впустила его. Он прошёл мимо полок, огляделся.
— Я представлял ваше пространство другим. Жёстче. Холоднее. А здесь… книги, свечи, пледы, старые фотографии. Тепло.
— Вы думали, я строже?
— Я думал, вы сдерживаете в себе слишком многое. А оказалось — вы просто прячете всё между строк.
Я усадила его за стол. Он не спешил. Не смотрел на меня с прицелом, как мужчины, к которым я привыкла. Он просто был рядом. Внимательный. Тихий — но не пустой.
— Расскажите, — вдруг сказал он. — Не о книгах. О себе. До этого дома. До Измира. До всех этих прелестных книжных цитат.
Я смотрела на него долго. Потом налила себе чаю. Медленно — будто в этом действии пряталась защита.
— Я была другой. Осторожной. Слишком умной.
Я жила в городах, где мужчины считали, что женщина с умом — ошибка природы.
Я любила человека, который однажды сказал: «Ты слишком читаешь и не умеешь быть лёгкой».
Он ушёл. Или я ушла. В любом случае — не вернулся.
Каин не перебивал. Слушал.
— Я начала писать, потому что в словах могла не быть хрупкой. Только на бумаге я чувствовала, что имею право быть сильной.
— Вы сильная, — сказал он тихо. — Даже в паузах. Особенно — в них.
Мы сидели до самой ночи. Разговор шёл как будто сам по себе. Я рассказывала. Он слушал. Иногда вспоминал что-то из своей жизни: о младшем брате, об отце, который умер слишком рано, о матери, которая любила гранаты и играла на пианино до слёз.
Когда он встал, чтобы уйти, я подала ему зеркало.
— Оно ваше, — сказала я. — Смотрите в него, когда забудете, кто вы на самом деле.
Он взял его, будто подарок был слишком личным.
— А вы?
— Я больше не боюсь смотреть. Только иногда задерживаюсь на себе слишком долго.
Мы простились. Без прикосновений.
Но я знала: между нами уже появилось то, что важнее прикосновений. Понимание.
На следующий день морской ветер донёс в дом запах розмарина и зелёных мандаринов. Я сидела у окна, перебирая письма, которые так и не решилась сжечь, и думала в одиночестве .
Каин не появлялся.
Это не было неожиданностью. Он принадлежал к тем мужчинам, что умеют исчезать с достоинством: ни записки, ни взгляда через плечо — только лёгкий след на траве, будто даже воздух не имеет на него власти.
Тётушка уехала на базар за фруктами и тканями, оставив мне корзину с пряжей, которую я не умела использовать. Я не шила. Я писала. Но ткань — как и текст — тоже могла быть спутана, распущена или соткана заново. Я положила мотки обратно, прошла через сад и остановилась у забора.
В его части сада было пусто. Ни книги, ни следов. Только одна ветка граната лежала на дорожке — свежесломанная, с каплями сока, похожими на кровь.
Мне было странно беспокоиться. Мы не друзья. Не любовники. Мы даже толком не знакомы. И всё же в том, как он пил кофе, как выпрямлял плечи, как произносил слова — было нечто, что я, не ведая, запомнила.
Я вернулась в дом и стала искать предлог, чтобы забыть о нём. Но предлоги — как старые туфли: жмут и не украшают.
Вечером пришёл гонец из деревни с письмом от Назлы. Она писала, что встретила моего старого знакомого — того самого, чьё имя не звучало в доме с тех пор, как я уехала из Стамбула.
«Он сказал, что не ищет тебя. Но, девочка моя, мужчины всегда лгут, когда хотят найти. Будь осторожна».
Я прижала письмо к груди, затем разорвала его на три части и выбросила в камин. Пепел упал на железные прутья, как первый снег.
И именно в этот момент дверь в сад приоткрылась.
Я замерла — сердце стукнуло раз, тяжело, будто вспоминая, что оно умеет быть живым.
Каин стоял на пороге. Без книги, без ножниц, без улыбки. Он выглядел иначе. Пальто на нём было тонким, будто он вышел на минуту, но задержался на вечность.
— Я не хотел беспокоить, — сказал он. — Но у меня есть вопрос.
— Слушаю, — ответила я, чуть тише, чем следовало бы.