— Неприятный? Нет. Скорее — непредсказуемый. А это гораздо опаснее.
— Опасен ли тот, кто не делает зла?
— Опасность редко приходит с теми, кто заявляет о ней вслух. Чаще она прячется за молчанием, в поступках, не обещанных заранее.
Он на мгновение улыбнулся — чуть иронично, как бы признавая мою правоту, но не готовясь спорить.
— Тогда позвольте заверить вас: я не обещаю ничего.
— Это уже даёт мне определённую уверенность, — сказала я, и, к своему изумлению, почувствовала, что говорю вполне искренне.
Он отпустил мою руку с таким выражением лица, будто сомневался, стоит ли это делать. Я бы соврала, если бы сказала, что не ощутила легчайшего укола сожаления.
— Вам следует отдохнуть, — сказал он. — День был долгим, хотя вы и старались казаться бодрой.
— А вам следует уйти, прежде чем моя тётушка обнаружит ваше присутствие и решит, что мне грозит скандал.
— Я бы предпочёл избежать участия в столь малоприятном событии.
Он встал, склонил голову и, не дожидаясь от меня ни слов, ни жестов, направился к калитке, оставив за собой ощущение присутствия столь устойчивого, что даже его уход не мог его нарушить.
Я не спала ещё долго. В доме было тихо — не той тревожной тишиной, которая предшествует буре, но той, в которой всё на своих местах, даже если в душе ещё нет покоя. Я сидела у окна, прислушиваясь к звукам сада, и думала: как легко может измениться весь внутренний строй женщины от одного вечера, от одного взгляда, от руки, которая держала твою.
Но мне не хотелось строить догадок. Я лишь знала, что с этим человеком можно было молчать — и не бояться быть непонятой .
Через три дня Каин предложил поездку.
— В деревне к югу от Сельчука остались книги моего деда. Если вы не боитесь пыльных страниц и холодных номеров, можем поехать.
— С ночёвкой? — спросила я.
— Если вы хотите вернуться до захода солнца — однозначно, нет.
Я кивнула. Почему-то его уверенность успокаивала. Мы поехали на старом, рычащем пикапе, который, казалось, держался на турецких молитвах и терпении.
Впереди была дорога — извилистая, с крутыми поворотами и видом на апельсиновые рощи. Каин включил старую кассету с джазом.
— Никогда не думала, что мужчины, цитирующие поэтов, слушают Колтрейна.
— Вы слишком много думаете. Вы писатель, а не судья.
Я усмехнулась. Он впервые смотрел на меня без обороны.
Руль скрипел под рукой Каина, будто тоже не любил долгие дороги. Машина вздрагивала на каждом повороте, но держалась — упорно, как её владелец. Мы выехали на рассвете, и солнце ещё только начинало пробиваться сквозь горы, золотя вершины.
— Надеюсь, у этой деревни есть хоть что-то съедобное, — пробормотала я, потягиваясь на пассажирском сиденье.
— Только если вы любите сыр, хлеб и бесконечные стаканы чая. Там питаются просто, но живут долго.
— Возможно, от скуки.
Он взглянул на меня быстро, с той самой полуулыбкой, которая всё ещё не давала мне покоя.
— Или от отсутствия драмы, — сказал он. — Говорят, в таких местах люди либо мудреют, либо сходят с ума.
— Значит, у нас с вами два варианта. Выберите сами, кто из нас что.
— Я бы поставил на безумие. Мудрецы редко спорят со мной так дерзко.
— А я бы поставила на упрямство. Без него вы бы давно уехали обратно в Лондон.
Он не ответил, но в машине стало теплее — как будто диалог согрел воздух больше, чем солнце.
К полудню мы прибыли в деревню — крошечную, почти выцветшую, с обветшалыми домами и выцветшими вывесками. В центре стояла лавка с книгами, больше похожая на амбар.
— Это и есть антиквар? — прищурилась я.
— Он может предложить кофе, философский спор и книги, из которых сыплется пыль, — ответил Каин. — Остальное зависит от вашей вежливости.
Старик внутри был почти сгорблен, но глаза у него были, как у мальчика, нашедшего тайник с секретами. Он сразу узнал Каина.
— Ты вернулся. Я говорил твоему отцу: однажды мальчик поймёт, что книги — это не тень, а оружие.
— И где же они? — спросил Каин.
— Под лестницей. Как и твои страхи. Только книги легче найти.
Я стояла в стороне, слушая их, будто в другой эпохе. Запах старой бумаги, кофе и дыма. Всё в этом месте казалось вне времени.