Позже мы сняли комнату над пекарней. Её хозяева не возражали против двух постояльцев, но кровать была одна.
— Нет, — сказала я сразу, когда увидела.
— Я сплю на полу, — спокойно сказал Каин. — Я вырос в доме, где мужчинам не полагалось жаловаться.
— А я — в доме, где женщины боролись за одеяло.
Он хмыкнул, и я почти почувствовала — между нами исчезает напряжение. Почти.
Вечером, после ужина, мы вышли к реке. Каин шёл впереди, в руках — фонарь, а за спиной — тишина, натянутая, как струна.
— Почему ты уехал тогда? — вдруг спросила я.
— Потому что остаться означало бы разрушить всё, что было построено.
— А теперь?
— Теперь я строю сам. Без чертежей. И без страховки.
Я кивнула. Он говорил, как человек, который разучился обещать, но всё равно продолжал идти вперёд.
На обратном пути я сбилась с дороги — случайно, из-за любопытства. Увидела на обочине ветхий мост, пошла по нему — и земля под ногами осыпалась.
Когда Каин нашёл меня — грязную, с царапинами, но живую — он не кричал, не ругался. Просто протянул руку:
— Я знал, что вы упрямая. Но не думал, что до такой степени.
— Вы же говорили, что безумие — моя роль.
Он притянул меня к себе, и в его взгляде не было раздражения. Только… что-то, что я долго не могла распознать. Забота? Боязнь? Или… желание?
— Больше не теряйтесь, Ло, — тихо сказал он. — Мне это не подходит.
— Почему?
Он не ответил. Просто пошёл рядом, ближе, чем раньше. Мы шли молча, и это молчание впервые не давило. Оно обещало.
Печь в углу комнаты потрескивала лениво. За окном шумела река. Запах хлеба поднимался от пекарни снизу, перемешиваясь с лавандой из моего платка.
Каин бросил на пол тонкое одеяло, снял куртку и уселся рядом, прислонившись к стене. Я села на кровать, стараясь не смотреть, как он закатывает рукава.
— Так вы всегда ночуете на полу? Или это жест вежливости?
— Только если женщина рядом с характером.
— Удобно прикрываться принципами, когда не хочешь спорить.
— А вы бы предпочли спор?
— Я предпочла бы… вторую подушку.
Он кивнул, поднялся, подошёл к комоду, достал подушку и, прежде чем отдать, задержал её в руках.
— Странно, — сказал он. — До вас я никогда не думал, что одиночество можно делить.
Я взяла подушку.
— Делить одиночество — это уже не одиночество.
Он сел обратно, и мы замолчали. Было тихо. Но не давяще — скорее, как накануне дождя. Всё внутри — насторожено, но живо.
Позже, когда свет почти погас, я проснулась — от холода или от мыслей. Каин всё ещё лежал на полу, накрывшись курткой.
Я соскользнула с кровати, подошла и положила на него второй плед.
— Что вы делаете? — раздался голос из темноты.
— Забочусь.
— Это опасная привычка.
— Тогда молчите. И не мешайте мне быть опасной.
Я уже повернулась, чтобы уйти, но он поймал моё запястье. Осторожно, несильно, но достаточно, чтобы я остановилась.
— Ло, — сказал он, тихо, как шёпот пыли. — Зачем вы со мной?
Я не знала, что ответить. Все фразы в голове звучали глупо.
— Потому что вы — как недочитанная книга. И я, похоже, не умею бросать такие.
Он отпустил мою руку, но не сразу. Словно проверяя, уйду ли.
Я не ушла.
— Вам нельзя быть рядом со мной, — сказал он. — Я слишком…
— …настоящий? — закончила я. — Да, это пугает. Но хуже — ничего не чувствовать.
Он сел, сдвинулся чуть ближе.
— Можно сказать что-то глупое?
— Только если обещаете не выглядеть трагичным.
— Я думаю… мне с вами хорошо. Даже когда вы молчите. Даже когда раздражаете. Особенно — тогда.
Я усмехнулась, и это была не игра. Это было почти… признание.
— Я никуда не тороплюсь, Каин, — сказала я. — Но если однажды вы протянете руку — я, возможно, не убегу.
Мы сидели рядом. На полу. В ночной комнате, пахнущей хлебом, пылью и чем-то ещё — необъяснимым, но тёплым.
Он не поцеловал меня. Не коснулся губами. Но лёгким движением накрыл мои пальцы своими. И я позволила.
Утром я проснулась первой. На подушке — чёрная записка, без лишних слов:
«Спасибо за прекрасную ночь».