— А ты, выходит, читаешь сердца?
— Нет. Но я вижу, когда человек рядом — только телом, а не решением.
Он подошёл ближе.
— А ты видишь только то, что хочешь. Придумываешь слова, которых я не сказал. Обиды, которых не было.
— И ты позволяешь этому. Потому что так проще. Тебе удобно быть загадкой, за которой никто не смеет спросить: «а где правда?»
Он замолчал на секунду — но не ушёл.
— Правда? — наконец бросил он. — Правда в том, что ты сводишь меня с ума. Своим гордым взглядом, своей привычкой всё знать наперёд. Своей уверенностью, что ты — жертва, а я — холодный бастион.
Я отступила на шаг.
— Я не жертва. Я женщина, которая имела глупость тебе поверить.
— Тогда тебе стоит научиться доверять не только словам, но и тишине.
— А тебе — научиться не прятаться за ней!
Мы оба дышали тяжело. Между нами не было прикосновений, но если бы взглядом можно было поджечь — сад бы давно пылал.
Он сказал жёстко: — Возможно, тебе нужен кто-то проще. Кто будет смотреть в рот, кивать, и повторять: «ты права, Ло».
— А тебе — кто-то, кто никогда не спрашивает. Кто просто соглашается на твоё «ничего».
— Ты невыносимая.
— А ты — невозможный.
— И всё же ты здесь.
— К сожалению, да!
Тишина.
Каин выпрямился, будто что-то в нём оборвалось.
— Спасибо за честность.
Я подняла подбородок:
— Всегда пожалуйста.
Он отвернулся и ушёл прочь — быстро, почти гневно.
А я осталась стоять на месте. Грудь вздымалась. Щёки горели. И, как у Элизабет, мысль металась:
«Почему он такой… и почему это не делает его менее важным?»
Утро выдалось холодным. Воздух стоял прозрачный, будто и он, как я, не мог решить — стоит ли что-то говорить. Сад ещё дышал остатками ночной влаги, и тени от виноградных лоз лежали на земле, как старые упрёки.
Я вышла рано — не из желания прогуляться, а потому что дом казался тесным. Каина я не видела с вечера. И в этом было что-то обидно правильное: он умеет уходить без звука. Без хлопка дверью. Без следов.
Когда я подошла к скамье под гранатовым деревом, заметила лист бумаги, аккуратно прижатый гладким камнем. Ни цветов, ни лишних жестов. Просто письмо — как поступок, совершённый с ясным лицом.
В почерке не было пафоса. Строгий наклон, ровные строки — мужчина, который не верит в драму, но верит в смысл.
Я посмотрела по сторонам — он не наблюдал. Не прятался за кустами, не надеялся на сцену. Он оставил это, зная, что я либо прочту, либо проигнорирую.
Я медленно развернула бумагу, Пальцы дрожали. Гордость всё ещё сидела в груди, как гвоздь, но любопытство было сильнее.
Письмо от Каина :
«Мадам,
Позвольте мне обратиться к вам, несмотря на вашу очевидную неприязнь. Я не пишу, чтобы изменить ваше мнение обо мне — слишком многое уже сказано и, возможно, слишком резко. Но я считаю нужным оставить вам истину, поскольку вы судите меня без её знания.
Вы обвинили меня в холодности, в гордости, в трусости. Я не стану защищаться: вы вправе видеть во мне именно то, что вам ближе. Однако вы ошиблись в одном — я не молчал, чтобы скрыться. Я молчал, потому что не привык оправдываться перед теми, кому не важны причины.
Селин — прошлое. Не поэтическое, не трагическое — просто завершённое. Ваша догадка, что я выбрал бы её, если бы она сделала шаг, унизительна для нас обоих. Если бы я хотел её — я бы остался с ней. Вместо этого я остался рядом с вами.
Вы требуете ясности. Примите её: я не идеален, но я честен. Я не привык к женщинам, которые смотрят в лицо без страха. Именно это и сбивает меня с толку.
Ваш ум — ваш дар. Но, смею заметить, и ваше орудие. Не каждый вопрос требует удара в сердце.
Я не прошу прощения. Я не жду ответа. Но если однажды вы пересмотрите свои выводы, я останусь тем, кто сказал правду, когда она была неприятна.
С уважением,
Каин Демир «
Строчка за строчкой — он не умолял, не извинялся, не пытался понравиться. Он просто говорил то, что должен был сказать тогда, но выбрал теперь. И именно это — тронуло.
Я прочла письмо дважды.
А потом — не смогла выбросить. Не смогла даже сложить.
На следующее утро тётя Назлы объявила, что мы приглашены к госпоже Дженнет — вдове покойного судьи, известной своей сдержанностью, рассудком и умением замечать больше, чем говорят вслух. Я не возражала. Перемена обстановки казалась необходимой.