— Я все скажу, как только уедут туристы, — пообещал Лус Кларите Антонио. — Сама пойми, сейчас не до разговоров.
Но женщины не могут такого понять, не Поняла и Лус Кларита. Обе женщины сердились на Антонио, а он и сам не знал, что ему делать и как поступить...
На склоне дня вернулись переполненные впечатлениями туристы. Они были очень довольны проведенным в индейском поселке днем. От завтрашнего дня они ожидали еще больших чудес.
А сейчас были голодны как волки, и вкусные запахи, что носились над поселком, кружили им головы.
Каталина рассчиталась с Рикардо: доллар в доллар ровно двадцать пять процентов.
Проходя мимо Бенито, который встречал их на пристани, она напомнила:
— Сегодня вечером ты опять поешь, Бенито!
Тот улыбнулся, кивнул, но Рикардо сразу увидел, что на Бенито лица нет. Он вопросительно посмотрел на своего подручного.
— Мотор, — пролепетал Бенито, — мотор...
— Та-ак, — сообразил Рикардо, — я оставил тебя здесь, и ты не мог присмотреть за мотором...
Фернандо слушал восторженные отзывы туристов. Они хвалили изумительную природу, славных и добрых индейцев, восхищались замечательным проводником Леоном, чуткой умницей Каталиной, и в нем загорелась не радость, а злость. Чего греха таить, он ревновал Каталину к лодочнику, и чем дальше, тем больше. И когда Каталина, усталая, но улыбающаяся, подошла к нему, он, вместо того чтобы порадоваться вместе с ней, сказал начальственным тоном:
— На следующую экскурсию я поеду сам. Однообразие вредно.
Каталина только плечами пожала: ей не хватало только раздражения и ревности Фернандо. Ну и Бог с ним! Она махнула рукой и пошла переодеваться.
Манинья выясняла отношения с Гараньоном — ей не нравилось, что тот приносит так мало золота, — когда на пороге появился мрачный Рикардо и с тихой яростью сказал:
— Отдай мой мотор, воровка!
Здесь предстояло выяснение отношений посерьезнее. Манинья величественно выпрямилась.
— Позволь мне заткнуть ему рот раз и навсегда, — вступил в разговор Гараньон.
Как ему хотелось стереть в порошок этого лодочника! Он просто дрожал от
нетерпения, дожидаясь одного слова, одного жеста Маниньи...
— Уходи, Гараньон, — распорядилась Манинья, — и считай, что золото, которое ты украл у меня, я тебе подарила.
Исподлобья взглянув на лодочника, Гараньон ушел. Он ненавидел его...
А Рикардо удобно уселся в кресле, ясно показывая, что не двинется с места до тех пор, пока не получит то, за чем пришел.
— Манинья не привыкла, чтобы ее называли воровкой, — начала Манинья долгое объяснение.
— А я привык называть вещи своими именами. Манинья поднесла ему чашу с александрино, и Рикардо взял ее.
— С чего ты решил, что мотор у меня? Разве ты не отвез его к индейцам?
Рикардо не собирался церемониться с этой ведьмой, ему было не до разговоров.
— Я переверну весь твой дом, перебью людей! — сказал он угрожающе.
— Лучше верни мотор по-хорошему!
Но Манинья была не из тех, на кого действуют угрозы, она улыбнулась, но невесело.
— Хотела бы я посмотреть, как ты возьмешь его по-плохому... Зачем ты меня обманул, Леон? Я дала тебе лодку не для того, чтобы ты возил на ней туристов вместе с Мирандой.
— Мне нужны деньги.
— А тебе не кажется, что со мной нужно поделиться? Лодка-то принадлежит мне.
— Сколько ты хочешь?
— Все!
— Все?! Ну и наглость! Ведьма переходит все границы!
Но Рикардо не собирался потакать ей. Он пил и пил александрино, и гнев все тяжелел и тяжелел в нем.
— Ты воровка!
— Ты тоже, потому что украл у меня сердце. И внутри у меня пустота...
И тогда Рикардо Леон притянул к себе эту женщину, красивую, влекущую, он целовал ее, и она целовала его в ответ.
— Ты все еще хочешь получить свой мотор? — спросила она его между поцелуями.
— Еще больше, чем прежде, — отвечал он, смеясь.
— Так возьми, он во дворе...
— После, после...
Мягким счастливым светом лучились глаза Маниньи, и кожа будто мягко светилась в полутьме комнаты, и тело сделалось податливым и нежным, и Рикардо взял эту женщину, нежную, очень нежную женщину. И услышал:
— Ты проиграл, Леон. Тебе больше никогда не выйти отсюда. Никогда больше, Ты принадлежишь Манинье, Леон...
Такупай сказал своей госпоже, что больше не пойдет в лавку, пока здесь чужие люди, но все-таки пошел. Он искал Каталину и нашел ее. Вернее, дождался. Он видел, что она пришла усталая и хочет отдохнуть, но то, что он собирался сказать ей, было важнее усталости, и сегодня он не собирался ее щадить.