— Да, я тоже хотел вернуть деньги падре. Мало ли почему он хотел уехать из Сан-Игнасио!
— Значит, никто из вас не верит в то, что я вор, — печально констатировал Гамбоа. — Это чудовищно! Я признался, что украл, и мне не верят, а бедная Паучи клянется, что не брала драгоценности, однако ее все считают воровкой! Конечно, у нее же нет при себе бумаги из церкви в Пуэрто-Аякучо! А мне вы доверяете лишь потому, что думаете, будто я священник. Разумеется, истинный священник не может украсть. Только почему бы вам не поверить и Паучи? Особенно теперь, когда драгоценности нашлись. Кто-то же их вернул, значит, осознал свой грех и покаялся! А это очень непросто — покаяться, поверьте мне. И за покаянием должно последовать прощение! Вспомните Христа — его распяли, прибили к кресту гвоздями, а он простил своих мучителей, простил всех! В этой жизни, дорогие мои, надо уметь прощать, потому что нельзя носить в сердце горечь обиды, потому что нельзя жить в злобе и ненависти, дорогие мои!
У многих сельчан слезы выступили на глазах от этой проповеди, а Рикардо вполне искренне зааплодировал.
— Простите нас, падре, — зазвучало со всех сторон. — Мы были неправы.
— Я пойду освобожу Паучи, — сказал Хустиньяно. — И попрошу у нее прощения.— Вы святой, падре! — воскликнула Мирейя. Глаза ее светились благодарностью и восторгом.
Вечером Каталина, как всегда в последнее время, прогуливалась вблизи дома. И опять к ней, якобы случайно, подошел Рикардо.
— Веселенький был денек! Не правда ли?
— Я думаю, кто же все-таки обокрал Мирейю, — сказала Каталина.
— Тот, кто покаялся. Падре же внятно объяснил.
— Опять паясничаешь? Я видела, как ты аплодировал ему. Это была тоже комедия?
— Нет, почему же? Он меня вполне убедил. Особенно когда рассказывал о краже.
— Все-таки ты чудовищный циник, — отстранилась от него Каталина. — И как можно жить с таким ядом в душе?
— О, тут ты права: тяжко жить! Пойдем, что ли, в бар, выпьем вина, чтобы жизнь показалась более приятной.
— Ты все шутишь, а я говорю серьезно. Почему ты все время играешь, Рикардо?
Зачем тебе надо непременно выглядеть циничным и толстокожим?
— Минутой раньше ты уверяла, что я такой и есть на самом деле. Когда ты говорила правду — тогда или сейчас?
— Если бы я могла понять, какой ты на самом деле! Мне это никак не удается. Вот скажи, например, почему ты не пришел вчера, когда мы все тебя ждали? Где ты был в это время, что делал?
— Я не умею отвечать на вопросы, поставленные в таком тоне, — ушел от ответа Рикардо.
— А почему бы тебе и не ответить, лодочник? — выйдя из-за кустов, спросила Манинья. — Боишься сказать, что вчера вечером ты был со мной?
— Черт возьми, Манинья! Это уже слишком! — рассердился Рикардо.
— Неужели ты будешь отрицать, что провел вчерашний вечер со мной? — не скрывая своего изумления, усмехнулась она.
— Вчера вечером между нами ничего не было, — твердо произнес Рикардо. — Каталина, куда ты? Постой!
— Оставь меня! — бросила она на ходу.
— Что тебе надо, Манинья? Зачем ты меня преследуешь? — накинулся на колдунью Рикардо.
— Ничего! Ты не достоин Маниньи, Рикардо Леон. Я ишу Дагоберто Миранду.
Каталина, возмущенная поведением Леона, не хотела предстать перед отцом такой рассерженной и решила побродить возле дома, пока не успокоится. Но ее увидела Паучи и сказала, что к ним в дом только что приходила колдунья.
— Зачем?
— Она хотела видеть сеньора Миранду и спрашивала, где он. Я так боюсь! Как бы она не навредила сеньору.
Каталина, и без того взвинченная, совсем пришла в ярость:
— Сейчас я догоню ее и положу конец этим колдовским штучкам!
— Сеньорита, не надо, прошу вас! — взмолилась Паучи, но Каталина не стала ее слушать.
— Манинья, постой! — сказала она, догнав колдунью. — Я хочу с тобой поговорить.
— О мужчине? — насмешливо спросила та.
— Нет. О нас с тобой.
— Ты полагаешь, у Маниньи есть что-то общее с тобой?
— Речь не об этом. Я хочу сказать, что мне надоело смотреть, как ты изображаешь из себя хозяйку сельвы и владелицу всех живущих в ней людей.
— Манинья, действительно, хозяйка всего. Слышишь, как зашумела сельва? Ей не нравится, что ты непочтительно разговариваешь с Маниньей.
— А ты знаешь, что я была первой, кто родился в Сан-Игнасио? — продолжала наступать Каталина. — И я, так же как и ты, имею право на эту сельву, на эту реку и на этот воздух!
— Я думаю, ты зря родилась, если не понимаешь, что с Маниньей нельзя вступать в единоборство. Слышишь, что творится в сельве?