— Я больше не боюсь тебя, Манинья Еричана! И не боюсь твоего колдовства! А сельва меня в этом только поддерживает. Сельва на моей стороне, Манинья! Так что оставь свои угрозы и не смей преследовать меня и моего отца.
Она повернулась, чтобы уйти, но Манинья не могла ей этого позволить и, выхватив из-за пояса нож, замахнулась им на Каталину.
— Будь проклято чрево, давшее тебе жизнь!
В тот же момент во всей деревне погас свет, и в полной темноте Манинья промахнулась.
— Оставь меня в покое, ради Бога, — обернувшись, сказала Каталина. — Если, конечно, в твоей жизни есть Бог. А твоих проклятий я не боюсь и скажу тебе, что до конца дней буду благодарить священное чрево, давшее мне жизнь!
— Плохая ты мать, луна! — шептала на ходу Манинья, возвращаясь к лодке. — Покинула свою дочь, бросила меня одну среди ночи... Манинья боится. Манинья идет навстречу смерти. Плохая ты мать, луна!..
Свет в домах зажегся так же внезапно, как и погас, но сельчане еще долго не могли успокоиться, считая, что к этому происшествию приложила руку Манинья Еричана.
— Вы слышали, как шумела сельва? — приставала ко всем Тибисай. — Это неспроста! Случилось что-то страшное. Ну-ка, признавайся, какое зло сотворила на сей раз твоя колдунья? — спросила она Такупая, завидев его в сторонке.
— Встретились две женщины, которые не должны видеть друг друга, — ответил тот, но Тибисай ничего не поняла из его ответа.
— В этом поселке всегда происходят чудовищные вещи! — истерично вскрикнула Жанет. — Над вами всеми висит проклятье! Вы все здесь — ненормальные!
— Что это с ней? — обеспокоенно спросила Инграсия, которая лишь к ночи смогла оставить больного мужа и выйти подышать свежим воздухом. — Мирейя, дай ей успокоительного.
Услышав это, Жанет пришла в бешенство:
— Ты! Как смеешь ты открывать рот? Пойди лучше объясни своей дочери, что неприлично спать с чужим женихом! Молчишь? То-то же!
— Сеньорита, почему вы думаете, что у вас есть право меня оскорблять? — с достоинством произнесла Инграсия.
— А потому, что твоя нахалка вчера переспала с моим Антонио!
— Это неправда, мама! — выбежала из дома заплаканная Лус Кларита. — Не верь ей, мама! Она врет!
Антонио тем временем пытался силой увести Жанет.
— Простите, пожалуйста, она не в себе, — пояснил он Инграсии.
— Пойдем домой, дочка, — строго сказала та.
— Мама, я не виновата, она врет! — продолжала твердить Лус Кларита, когда они пришли домой.
— Скажи, ты виделась вчера с молодым Ларрасабалем?.. Наедине?
— Да...
— Боже мой! Какое несчастье! — запричитала Инграсия. — Одна беда за другой!
Сперва Абель, теперь ты... За что же мне такое наказание? Господи, прости мою душу грешную! Прости и помилуй мою порочную дочь!
— Мама, ты выгонишь меня из дома? — в испуге спросила Лус Кларита.
— Что? Из дома? — рассеянно переспросила Инграсия. — Нет, дочка. Ты нужна мне здесь. Мы вместе должны очиститься от скверны, которой наполнилась наша жизнь.
Глава 12
Ночь опустилась на сельву, душная, неспокойная. В ее черноте река казалась провалом, бездной, темной глухой пустотой. Но вот пустота ожила, заструилась, маслянисто блеснув в ответ бледному свету медленно поднимающейся луны. Встала луна, и была она с красным пятном. Лучше бы не вставала мертвая эта луна с кровавым глазом.
«Нет, лучше бы не вставала», — думал Такупай. Шел он в поселок, неся с собой тяжкий груз печали.
— Я потерял Манинью, — твердил он себе. — Ох, Манинья, Манинья! Манинья Еричана!
Последние слова он произнес вслух, словно звал свою госпожу.
— Ты ищешь Манинью? — из зарослей показался лодочник.
Он стоял и пристально смотрел на Такупая. Его лицо было, как всегда, бесстрастным.
— Да! Я потерял Манинью, — ответил Такупай, — потерял из-за твоих проклятых глаз, которые не дают ей покоя.
Лодочник молчал, он словно думал о чем-то, а потом неторопливо произнес:
— Манинья переменилась, это уже не прежняя Манинья, она больше не может разговаривать с сельвой.
— Это твоя вина, — горестно упрекнул лодочника Такупай, — твои глаза заворожили госпожу и принесли ей одно только горе.
— И ты переменился, я не узнаю старого мудрого Такупая, — Рикардо говорил добродушно и отстраненно, и нельзя было понять, что таится за его непроницаемой доброжелательностью.
— Такупай не может видеть слез своей госпожи. Манинья покидает Сан-Игнасио, чтобы избавиться от печали, но печаль уже прокралась в лодку. Скажи мне, мужчина, который живет рекой, по-мужски ли оставлять женщину в горе?