Такупай уже сделал шаг к двери, но Манинья остановила его.
— Пусть ждут, — распорядилась она. — Я еще должна подумать. Потом я сама выйду к ним.
И она осталась стоять, глядя в дымящуюся чашу.
Люди уже достаточно истомились от жары, хотя и стояли под навесом, когда к ним наконец вышла Манинья.
— Пришли? — спросила она, оглядывая пятерых оборванцев. — Значит, вы любите Манинью Еричану?
Странный вопрос. Эти мужчины боялись ее. Рабы страха, они не знали любви. И выжидающе смотрели на хозяйку исподлобья.
— Что вы от нас хотите? — осмелился спросить Мисаэль.
— То, что дала вам, собираясь уезжать. Раз мы не расстаемся, вы должны вернуть прощальные подарки.
— Золото? — опять осмелился подать голос Мисаэль, которому, как и всем остальным, не хотелось поверить в это чудовищное и такое несправедливое требование.
— Раз все вернулось на свои места, должно вернуться и золото Маниньи, — последовал ответ.
Манинья держала в руках маленький мешочек. Она подошла к первому, и он покорно высыпал в него золотой песок, затем ко второму... к третьему...
— Госпожа! Я успел все истратить, — молодой, огромного роста индеец в ужасе смотрел на госпожу.
— Тебе придется работать больше других, чтобы отработать долг Манинье, — сказала она, пощекотав ему горло острием своего огромного ножа, который всегда носила с собой, и потом провела им по обнаженной груди замершего в испуге великана, чтобы лучше запомнил урок.
Остальные послушно высыпали золото в мешочек.
— Вот это мне нравится, нравится, очень нравится... — говорила Манинья и, обратившись к Мисаэлю, распорядилась: — Приведи ко мне Гараньона.
Перво-наперво Мисаэль заглянул в бар, но Гараньона там не было, тогда Мисаэль решил прогуляться немного в лесу за поселком, дожидаясь, пока Гараньон все-таки соизволит появиться в баре.
Он брел не спеша, следя, как с ветки на ветку перелетают пестрые попугаи.
Загляделся на обезьянку, что ловко лезла вверх по дереву. Что-то зашуршало в траве. Не змея ли? И вдруг в кустах раздался отчаянный женский крик:
— Отпусти меня! Отпусти!
Мисаэль кинулся к кустам, двигаясь осторожно и бесшумно. Без особой надобности он вовсе не собирался обнаруживать своего присутствия. Сквозь ветки он увидел могучего Гараньона, который пытался сладить, и не без успеха, со своей весьма лакомой добычей — хорошенькой, соблазнительной Паучи.
Мисаэль ухмыльнулся. Он еще не успел позабыть уроки жизни, которые давал ему Гараньон. Почему-то ему очень захотелось хоть чуть-чуть щелкнуть учителя по носу, и, спрятав ухмылку, он выскользнул из кустов.
— Извини, Гараньон, что прервал твой праздник, но тебя хочет видеть моя сеньора, — сказал Мисаэль, целясь в Гараньона из ружья, с которым не расставался.
Тот от неожиданности выпустил Паучи, которая не преминула этим воспользоваться и тут же шмыгнула в кусты. Гараньону, глядевшему на нацеленное на него дуло, ничего другого не оставалось, как повиноваться, и он последовал за Мисаэлем не в лучшем расположении духа.
Манинья вышла в полутемную прихожую, где сидели ее слуги и куда привели под конвоем великана Гараньона.
— Зачем ты меня звала? — грубо начал Гараньон. — Ты же выгнала меня, заплатив жалкие гроши за долгие годы преданности! Вспомни, ведь это я плавал с тобой по реке и делал все, что ты приказывала! Но больше я не собираюсь работать на тебя!
Не собираюсь к тебе возвращаться! Я не боюсь тебя!
— Как ты зол, Гараньон! Я не знала, что ты так ненавидишь свою госпожу. Кто сказал, что я хочу забрать у тебя свой слиток? Ты забыл, наверное, что и другого может хотеть от тебя Манинья Еричана? — Она приблизилась к нему, глаза ее влажно поблескивали.
Гараньон смотрел на округлые гладкие руки Маниньи, пышную грудь, влажные полуоткрытые губы, и воспоминание о былом нахлынуло на него волной желания.
— Ты, как всегда, непредсказуема, Манинья! Я считал, что ты позабыла, как я хорош, когда занимаюсь другим...
Руки Гараньона уже тянулись к Манинье, все его тело вспомнило эту сладкую, обольстительную женщину, чарующий запах ее атласной кожи...
— Как ты нетерпелив, Гараньон. Мы дождемся луны, и ты отдашь мне то, чего я хочу. — Манинья ушла, оставив ждать Гараньона в прихожей.
Гараньон уселся в углу. Он презирал отребье, среди которого сидел, но Манинья и впрямь была колдуньей. Еще час назад он думал о ней с пренебрежением и злостью, и вот она опять привязала его к себе, и он, повинуясь ее приказу, готов исполнять любые ее прихоти и капризы.
Тьма упала мгновенно, укрыв своим бархатом всю округу. Луна, поднимаясь, превратила тяжелый бархат в легкую светящуюся кисею.