Каталина тронула плечо капитана Энрике.
— Мы летим обратно, капитан, и вы высаживаете меня, — сказала она.
— Это невозможно, — начал было возражать капитан. — Пуэрто - Аякучо...
— Возможно! — возразила Каталина. — В сельве возможно все!
И капитан Энрике Вермудес послушался эту красивую женщину, в ее голосе звучала такая торжествующая, счастливая убежденность, что он покорился ей. Ему вообще было трудно отказать красивой женщине...
Будто пустыня окружала Дагоберто после отъезда Каталины. И в этой пустыне единственным живым существом была Паучи. Она была совсем небезразлична Дагоберто. Его трогала ее безоглядная преданность, соблазняли красота и молодость. Но сам Дагоберто был уже далеко не молод, и житейская мудрость, усталость и опыт уравновешивали порывистость сердца. Он и сам не знал, кем станет для него хорошенькая мулаточка — любимой собачкой, младшей дочкой или возлюбленной. Одно можно было сказать твердо, что с отъездом Каталины значимость Паучи для Дагоберто возросла. Об этом он и сказал ей:
— Теперь, когда моя дочь уехала, у меня осталась только ты, и я прошу тебя быть со мной искренней и честной. Скажи, что случилось с тобой в лесу? Почему ты вернулась избитая и вся в грязи? Кто был этот мужчина? Я знаю, там был мужчина.
Но Паучи стояла на своем, со слезами на глазах, прижимаясь головкой к груди Дагоберто, она твердила, что сама упала в грязь. И он, гладя ее пышные волосы, прижимая к себе, сказал:
— Ну ладно, ладно. Только помни, ты — мой единственный друг, Паучи.
— Неправда, — всхлипывая, отозвалась Паучи. — а сеньора Мирейя?
Мирейя, узнав, что падре остался, была потрясена до глубины души. Она не сомневалась, что произошло это только из-за нее. Но не знала, хорошо это или дурно. Если он остался потому; что она поцеловала его, то, выходит, она его соблазнила, а это большой грех. А может быть, он просто пожалел ее и остался, чтобы спасти и, позаботившись о ее несчастной душе, избавить от одиночества?..
Мирейя была в смятении, но твердо знала одно — лучше человека, чем падре, она не встречала никогда в жизни. И она сказала об этом падре Гамбоа, как только увидела его.
— А что бы ты сделала, Мирейя, если бы я сказал тебе, что я преступник?
— Сочла бы, что у вас богатое воображение, падре, — с улыбкой отвечала Мирейя.
— Ты самая добрая в мире женщина, никакое золото, никакие драгоценности не стоят тебя.
— Вы остались из-за меня, падре? Из-за моих слов и из-за того, что я сделала?
Скажите, падре, вы хотите спасти меня или наказать?
— Я не спасаю и не наказываю, я остался, потому что так распорядилась жизнь, — смиренно отвечал падре Гамбоа.
Жизнь распорядилась, теперь Галавису приходилось распоряжаться своей жизнью. И он принял решение. Он уже не хотел, чтобы его разоблачили. Он решил сделать все, чтобы этого не случилось. Ему нужно было уничтожить компрометирующие его бумаги.
Оставшись один в бильярдной, он достал из кармана листок с фотографией и поджег его. Но как только он принялся за дело, появился его злой гений — Дагоберто, в своей неизменной шляпе, с усиками полоской и сардонической улыбкой.
— Кажется, что-то горит, падре?
— Да, — согласился падре, он держал фотографию за спиной, она жгла ему руки, и он, скомкав, бросил ее в угол.
Дагоберто поднял и расправил листок, прочитал и пристально посмотрел на замершего падре.
— Крус Хесус Галавис, — раздельно произнес Дагоберто, — совершивший побег из тюрьмы в Боливаре. Что же ты натворил, Галавис? Украл? Или убил? А здесь ты служишь мессы и бедные люди тебе доверяют? Ты большой хитрец, парень. Но меня тебе не удалось обвести вокруг пальца. Мне и фотографии было не нужно, чтобы понять: тут что-то не так! Уж больно хорошо ты играешь в бильярд, слишком сведущ в приготовлении самогонки и ловок в обольщении женщин. Одно твое старание устроиться поближе к Мирейе...
— Не приплетай сюда Мирейю, Дагоберто!
— А разве не она обманута больше всех? Ты обманываешь ее своей лживой дружбой, добрыми советами и помощью. Что она почувствует, узнав, что ты разыграл с ней фарс? Тебе не жаль ее — преданную тебе душу? Любимую прихожанку?»
— Это ты собираешься доказать ей, что я разыгрываю фарс? Ты собираешься все рассказать Мирейе и всем остальным?
— Не знаю. Одному только Богу известно, как сказал бы настоящий священник! — с этими словами Дагоберто поднес зажигалку к фотографии, сжег ее и покинул Галависа, оставив его в немалом смятении.