На столике красовались все святыни деревни: икона Спасителя, фигурка Девы Марии, святых Бернарда и Иеронима. Инграсия поставила свечи в подсвечниках, положила Библию. Все приготовились внимать слову Божьему. Не готов был один только падре.
Он улыбался, поправлял очки и то и дело отходил куда-то в сторонку, очевидно желая сотворить свою, особую молитву. Молитва у падре была в самом деле особенная.
— Гамбоа! — молился Галавис, воздевая глаза к небу. — Сейчас же сотвори какое-нибудь чудо! Я понятия не имею, как мне служить эту мессу! Придумай что-нибудь и избавь меня от разоблачения.
Инграсия прервала молитвенные размышления падре: люди заждались, пора было начинать.
Галавис про себя кипятился, он негодовал на Гамбоа. Подумать только! Оставить его в такую минуту! Но делать было нечего. Он подошел к импровизированному алтарю и благословил свою паству. На него смотрели счастливые и благодарные глаза Мирейи, доверчивые и ожидающие Лус Клариты, растроганные и умиленные Дейзи и Лолы. Падре и сам растрогался, так растрогался, что никак не мог начать мессу.
На помощь ему пришла Инграсия.
— Не могли бы вы сказать нам, падре, проповедь о туристах, надежде и прогрессе, — попросила она.
Галавис воодушевился, тема надежды была необыкновенно близка ему.
— Вы, конечно, слышали, — начал он, — что надежда умирает последней...
Падре говорил, говорил, может быть, не слишком складно, но искренне и прочувствованно:
— И все мы с большой надеждой ждем туристов, которые означают для нашей затерянной деревеньки связь с большим миром и прогресс. Мы ждем их все вместе, как одна большая семья. Да-да, именно семья, и, поверьте, это очень важно!
Поверьте мне, говорю я вам, потому что я — круглый сирота. Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. А теперь я обрел семью. Моей семьей стали жители Сан-Игнасио, и я благодарен нашему Отцу Небесному за то, что теперь я не одинок...
При этих словах все женщины вытерли невольно набежавшие слезы. И падре тоже вытер глаза. Он завершил свою «проповедь», и все дружно сказали: «Аминь». Месса была закончена.
— А причастие? — осведомилась добросовестная Инграсия.
— Это дело особое, — отвечал падре, — мне еще надо к нему подготовиться.
Подготовиться так подготовиться, простодушные жители Сан-Игнасио опять согласились с падре. И искренне поблагодарили его за чудесную мессу. Их очень растрогала проповедь. Галавис и на этот раз был спасен, спасен верой своих прихожан. Они успели поверить, что падре у них человек необыкновенный, поэтому не удивились необычной мессе. Наоборот, поблагодарили за то, что хоть на миг почувствовали себя одной большой семьей.
К падре подошли и пожали руку сержант Гарсия и доктор Фернандо, им тоже понравилась проповедь.
Как же счастлив был Галавис! Страшное испытание, которое дамокловым мечом висело над ним днем и ночью, было позади. Камень свалился с души Галависа, и он с энтузиазмом принялся готовить пунш для туристов. В крепких напитках он разбирался куда лучше, чем в причастии.
Ажиотаж, которым был охвачен весь поселок, не коснулся лишь одного дома, дома Маниньи, в нем царила мертвая тишина. Но ее нарушил Рикардо, он вошел, и вошел не один, — Леон принес Манинье подарок: детеныша ягуара. Манинья оценила его старания, в глазах ее зажегся счастливый блеск.
— Мужчина наконец-то вышел на охоту, — сказала она вместо приветствия. — Ты убил, чтобы порадовать Манинью? А разве ты не знаешь, что нельзя оставлять детеныша без матери?
Рикардо с Маниньей смотрели на изящную пятнистую кошечку, настороженно сидевшую на небольшом столе, куда ее посадил Рикардо.
— Я нашел его, когда мать была уже мертва, — ответил Рикардо. — Надеюсь, Манинья — хорошая мать, она знает, как обращаться с ребенком?..
— Манинья никогда не была матерью, — сурово ответила она. — Или ты не слышал, что говорят о Манинье в сельве?
— Говорят, что она — колдунья и дружит с дьяволом. Так ты отказываешься от моего подарка?
Манинья рассмеялась и погладила бархатистую шкурку звереныша, тот не сопротивлялся, он почувствовал руку хозяйки.
— И чего же хочет лодочник за такой красивый подарок? — спросила Манинья. — Говори, Леон. В жизни ничего не делается даром.