Наш дом стоял на самом краю северного утеса, подобно часовому, неусыпно глядящему на беспокойные воды Атлантики. Трехэтажное строение из темного камня и почерневшего от времени дуба, с остроконечной крышей и множеством эркеров было построено моим прапрадедом Иезекиилем Армитеджем в 1797 году. С тех пор семь поколений Армитеджей рождались, жили и умирали под его крышей, оставляя свой след в скрипучих половицах, в вытертых ступенях деревянной лестницы, в потускневших от времени фамильных портретах в тяжелых рамах.
Из окон мансарды, где я устроил свой кабинет, открывался захватывающий дух вид на море — бескрайнюю свинцовую гладь, сливающуюся на горизонте с таким же свинцовым небом. В ясные дни, которые случались редко в этой части побережья, можно было различить далекую линию горизонта, где небо соприкасалось с водой в иллюзорном, но отчетливом союзе. В штормовые же дни, когда обезумевшие волны бились о подножие утеса, а ветер завывал в каминных трубах, словно легионы призраков, дом казался единственным якорем, удерживающим мою душу от уныния.
Именно с этого наблюдательного пункта я первым заметил приближение Колоба. Это произошло в ночь осеннего равноденствия, когда я, по старой привычке, рассматривал звездное небо через дедовский телескоп — массивный латунный инструмент с линзами, отшлифованными в Берлине в конце XIX века. Сначала я принял странный объект за метеор или спутник, но что-то в его движении показалось мне необычным. Он не мерцал, как звезды, и не скользил плавно, как метеоры. Он пульсировал, подобно мерцающему угольку, и оставлял за собой едва заметный след.
Я провел всю ночь, наблюдая за космическим гостем, и к рассвету был уверен: это не обычное небесное тело. Когда первые лучи солнца коснулись горизонта, я наконец оторвался от телескопа, чувствуя, как спина затекла от многочасового напряжения, а глаза слипались от усталости. Но даже сквозь физический дискомфорт я ощущал внутреннее беспокойство, смутную тревогу, посеянную этим ночным наблюдением.
На следующий день я отправился в библиотеку Кингспортского колледжа, где преподавал историю Новой Англии. Пожелтевшие тома по астрономии не дали мне ответов, но в разделе местного фольклора я наткнулся на странную книгу без титульного листа, с вытисненным на кожаном переплете символом, напоминающим искаженную звезду. В ней говорилось о звезде-страннике, появляющейся раз в несколько тысяч лет и приносящей перемены — всегда ужасные. Звезду называли разными именами — Красный Странник, Алая Гостья, Кровавый Глаз, но в самых древних текстах мелькало название, заставившее меня похолодеть — Колоб.
Первые признаки надвигающейся катастрофы были едва заметны. Рыбаки стали возвращаться с пустыми сетями, хотя сезон был самый благоприятный. Даже неизменные треска и пикша, всегда изобильные в водах вокруг Кингспорта, словно исчезли. Старый Джебедая Марш, чья семья рыбачила в этих водах с колониальных времен, бормотал под нос о "неправильной воде" и "спящих глубинах, которые кто-то потревожил".
Птицы перестали петь. Сначала это казалось мелочью, замечаемой только чувствительными душами вроде мисс Элеоноры Крейн, библиотекарши с тонкими чертами лица и привычкой разговаривать с воробьями в городском парке. Но вскоре даже самые прагматичные жители Кингспорта заметили гнетущую тишину, опустившуюся на ветви деревьев и карнизы домов.
Старый пастор Эндрю Мейчен, седовласый джентльмен с вечно печальными глазами цвета выцветшего денима и изможденным лицом, начал проповедовать о конце времён с таким рвением, что даже скептики замирали, слушая его. В его надтреснутом голосе звучала глубокая, первобытная убежденность, какую не каждый день услышишь с церковной кафедры.
"Он возвращается, — хрипел пастор с кафедры, сжимая побелевшими пальцами Библию Короля Якова — Тот, кто был изгнан, но никогда не забывал о нас. Тот, чей взгляд меняет саму природу вещей. Подготовьтесь — не к спасению, но к гибели".
Но никто не связывал эти зловещие знамения с приближением Колоба — звезды, которую астрономы стыдливо называли аномалией, и отказывались от любых комментариев.
Мой брат Вольф, всегда увлекавшийся астрономией, проводил ночи напролёт у телескопа, установленного на крыше нашего дома. Высокий и нескладный, с копной непослушных черных волос и глазами настолько темными, что зрачок сливался с радужкой, он выглядел как типичный ученый-отшельник из викторианских романов. Его длинные пальцы ловко настраивали рефрактор, а впалые щеки подсвечивались странным румянцем возбуждения, когда он делал очередное открытие.