Сейчас, слушая теории Вольфа, он задумчиво протирал стекла своих очков в черепаховой оправе и изучал карту побережья, расстеленную на столе.
— Линкольн-Хед, — наконец сказал он, указывая на мыс в двадцати милях к югу. — Там есть маяк и пост береговой охраны. Если доберемся туда на лодке отца, сможем вызвать помощь.
Это был отчаянный план, но единственный, который у нас был. В ту ночь мы собрали самое необходимое и приготовились к побегу на рассвете.
Наши родители, Джордж и Элизабет Армитедж, воспринимали происходящее с разной степенью беспокойства. Отец, бывший профессор геологии, вышедший на пенсию пять лет назад, относился к ситуации с академическим интересом. Его высокий лоб с залысинами, обрамленный седеющими волосами, собранными в аккуратный хвост, морщился, когда он наблюдал за передвижением шара через подзорную трубу времен Гражданской войны — семейную реликвию, доставшуюся ему от деда.
Эта подзорная труба, как и винтовка Спрингфилд образца 1861 года, висевшая над камином, были частью наследия нашего прадеда, Эбенезера Армитеджа, сражавшегося на стороне Союза. Длинноствольная, с потемневшим от времени ореховым прикладом, на котором были вырезаны инициалы "Э. А." и дата "1863" — была не просто реликвией, но символом семейной гордости и чести.
Мать, хрупкая нервная женщина, казалось, уходила всё глубже в себя с каждым днем. Она часами сидела у окна, вышивая странные узоры на куске ткани — не цветы или птиц, как обычно, а спирали и звезды, похожие на те, что наблюдал в своем телескопе Вольф.
— Он зовет меня, — шептала она, не отрываясь от своей работы. — Я слышу его во сне. Он даст мне все ответы.
Джордж лишь качал головой и тяжело вздыхал, поглаживая её по волосам, некогда золотистым, а теперь тусклым и бесцветным.
Но рассвет принёс лишь новый ужас. Шар — Сын Колоба, как назвал его Вольф, наблюдая за его пульсацией, точно совпадающей с ритмом далекой звезды, — вырос до невероятных размеров. Он больше не катался по улицам — он навис над городом, переливаясь в такт с далёкой звездой. И от него исходило ощущение голода — не плотского чувства, а метафизического: глубинная жажда поглощения, и материи, и самой сущности жизни.
Я видел, как он поглотил наших родителей. Они вышли во двор, готовясь к побегу, когда тень накрыла дом. Отец сжимал в руках свою драгоценную винтовку — нелепое оружие против такого противника, но он не мог оставить семейную реликвию. Спрингфилд, натертый до блеска любовными руками нескольких поколений Армитеджей, тускло поблескивал в странном свете Колоба. Латунные детали — спусковая скоба, накладка на приклад, кольца для ремня — отливали красноватым оттенком, словно покрытые свежей кровью.
— Бегите к лодке, — крикнул отец, поднимая винтовку. — Я задержу его.
Мать застыла рядом с ним, её глаза, казалось, смотрели сквозь нас, сквозь стены, сквозь саму реальность — туда, где сиял в небе злой близнец нашего Солнца.
Часть шара отделилась, словно щупальце, и обвилась вокруг них. Их крики до сих пор звенят в моих ушах — не столько от боли или страха, сколько от осознания, от прозрения, словно в момент поглощения они увидели нечто, лежащее за пределами человеческого разума.
Вольф бросился на помощь, выхватив падающий мушкет из рук отца. Армитедж-старший так и не успел выстрелить, пуля была еще в стволе.
— Что бы ты ни было, — прокричал Вольф, его глаза горели яростью и отчаянием, — ты не получишь мою семью!
Он нажал на спусковой крючок. Оружие дернулась в его руках, изрыгая пламя и свинец, но выстрел не причинил шару никакого вреда. Старинная пуля, которую отец сам отливал в подвале из свинцовых грузил, прошла сквозь тестообразную субстанцию, не оставляя следа.
Щупальце из теста обвилось вокруг Вольфа, втягивая его в основную массу. Он пробовал использовать приклад как биту, нанося бессмысленные удары по булькающей поверхности монстра. Последнее, что я видел — его глаза, широко раскрытые от ужаса.
Майкл потянул меня обратно в дом, захлопнув дверь. Мы забаррикадировались внутри, заваливая вход книжными шкафами и тяжелой викторианской мебелью, но оба знали, что это лишь отсрочка. Через окно мы наблюдали, как Сын Колоба методично поглощал Кингспорт дом за домом, человека за человеком, оставляя после себя пустые оболочки, лишенные жизненной силы.
— Это же не просто совпадение, — шептал Майкл, лихорадочно листая старые книги из отцовской библиотеки, пыльные тома в кожаных переплетах, с выцветшими страницами и странными иллюстрациями. — Колоб меняет структуру материи. Он превращает неживое в живое, но это не настоящая жизнь. Это… искажение. Перверсия естественного порядка.